Чтение онлайн

То, что сейчас осталось от «барских» Черемушек, отгрохал внук «минхерца» Данилыча, действительный тайный советник и сенатор Сергей Меншиков руками датского архитектора Вильстера. И слегка поправил по заказу Якунчиковых Иван Жолтовский. XX век располосовал усадьбу: Большая Черемушкинская улица безвозвратно отделила «Экономию» – то есть конюшни, скотный и птичий дворы, каретные сараи – от усадебного дворца и парка. В парк с дворцом любознательной публике ход закрыт: неплохо сохранившуюся усадьбу занимает Институт теоретической и экспериментальной физики, сами понимаете, огражденный забором. А вот в музей Института гельминтологии имени Скрябина, который квартирует теперь в манеже Конного двора, пускают всех желающих. Музей паразитов – зрелище не для слабонервных, так что, может, и не надо идти так далеко, тем более что самое красивое на Конном дворе – ворота. Больше похожие на крепостные, в восточном стиле – всё это отражение эпохи Русско-турецких войн.

И все же не эта классическая красота обессмертила Черемушки. Всесоюзную славу бывшему селу принес Никита Сергеевич Хрущев.

31 июля 1956 года вышло постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР о развитии жилищного строительства в СССР. Решать жилищную проблему принялись по методу древнеримского императора Нерона. Не подумайте чего плохого: просто в 64 году до нашей эры Нерон приказал быстрыми темпами строить инсулы – пятиэтажные дома для сдачи внаем квартир. Правда, римские инсулы нероновками не называют, а малогабаритные пятиэтажки с низкими потолками и совмещенным туалетом мы называем «хрущевками» или даже «хрущобами». Первую пятиэтажку-«хрущевку» построили в Москве, в Хорошево-Мневниках. А массовое строительство началось именно в Черемушках и как раз потому попутно обогатило русский язык: с тех пор «черемушки» появились на всех просторах страны и утратили прописную букву в названии. В Черемушках даже начали строить по часовому (!) графику. На сборку конструкции из крупных панелей отводилось 52 дня, через 100 дней после начала работ – вселение. Это вам не «кирпич – бар, раствор – ёк, сижу, куру», как у Аркадия Райкина.

Пятиэтажные коробки уставили всю страну и на время разрешили жилищную проблему. Но облика Москвы (и других городов) не украсили, что им никак не в укор: уместны ли лекции по эстетике в бараках и полуподвалах?

Чехов

Чехов, Чеховские, «Чайка»

Ну как, скажите, обойтись в нашей азбуке без великого русского писателя, на весь XX-й, а может, и не только, век определившего направление отечественных миграционных процессов: «В Москву, в Москву!»? Да и сам выросший в захолустном Таганроге Антон Чехов попал в Москву в точности так же, как и многие сотни тысяч провинциалов, в том числе один из авторов этих строк: сначала приехал погостить на каникулы, а парой лет позже – поступать в университет. Поступил, выучился, начал работать доктором на Якиманке, но «законной жене» – медицине изменял с изящной словесностью всю жизнь. Не он один: литература рекрутирует пополнение из докторов во все времена и во всех странах: вспомните хоть Булгакова или Конан Дойла. Уж больно богатую фактуру подбрасывает докторам окружающая их действительность: мало-мальски умеющему складывать слова в предложения никак не удержаться от литературных опытов. А если, как Чехов, читаешь книги по аршину в неделю и сам балуешься писаниями с гимназического возраста – другой дороги тебе нет. «Стрекоза», «Будильник», «Осколки», «Зритель», «Свет и тени» и еще тройка-пяток газет и журналов тех лет – это начало большого пути.

Но перо уже в руках, а стетоскоп еще в кармане. С осени 1886 года табличку «Докторъ А.П. Чеховъ» можно было увидеть на тихой Садовой-Кудринской улице, дом номер 6. Мы не оговорились: ревущая сегодня транспортом Садовая-Кудринская в ту пору была сонной улицей с палисадничками. Острый на язык писатель обозвал затейливый домик комодом и сам вместе с братом обосновался в нижнем ящике, то есть на первом этаже. Наверху помещались мать с сестрой.

Теперь спешим ответить на вопрос: почему Малая Дмитровка, а не Садовая-Кудринская, получила имя Чехова к 40-летию со дня смерти писателя в 1944 году? Слепой случай, отвечаем: во-первых, музей в доме-комоде открыли еще через 10 лет, в 1954 году, а во-вторых, на Малой Дмитровке писатель тоже жил, и даже три раза. Правда, не подолгу: обостряющаяся чахотка все чаще гнала его из Москвы – то в подмосковное Мелихово, то в Крым, то за границу. А о переименовании печалиться не стоит: в 1993 году Малой Дмитровке вернули историческое имя. Хорошо хоть ближней станции метро оставили имя Чехова, а не переименовали под горячую руку в какую-нибудь «Малую Дмитровскую».

И вот уж подлинно: не было бы счастья… В 1987 году случился разводно-разъездный скандал во МХАТе. В результате МХАТов стало два, и тот, что остался при главном режиссере Ефремове и здании в Камергерском переулке (тогда – проезд Художественного театра), получил имя Чехова. И по заслугам – как Чехову, так и МХАТу: пьесы «Три сестры», «Дядя Ваня» и «Вишневый сад» Антон Павлович написал специально для Художественного театра, а проваленная в Петербурге «Чайка» шла в Художественном с таким триумфом, что стала его эмблемой.

«Ч»

Самая московская буква

В мире русского алфавита тоже существует дискриминация. Полистайте любой словарь, и вы убедитесь: слов, начинающихся, например, на буквы «К» и «С», существенно больше, чем на ту же «Ч». Но в московской топонимии «Ч» берет реванш. Еще бы: Чертаново, Черкизово, Черемушки, Черепково, Черницыно – московские местности, Черемушка, Черепашка, Чермянка, Черногрязка, Чернушка, Чертановка, Черторый, Чечера, Чура, Чурилиха – московские речки и ручьи. Убедились? На «гордую» букву «К» энциклопедия «Москва» приводит только 9 названий рек и ручьев, а на «С» и того меньше – 7. Так что по всем раскладам выходит: «Ч» – самая московская буква.

Чапаевский переулок

Слушатель «академиев»

До 1931 года от Ленинградского шоссе, на том его участке, который в 1957 году назовут Ленинградским проспектом, в сторону 2-й Песчаной улицы (которая позже побудет еще улицей имени румынского коммуниста Георге Георгиу-Дежа) отходил тихий Гимназический переулок. В упомянутом году он, разумеется, отходить не перестал – называться стал по-другому: Чапаевский переулок. Может быть, вам кажется, что Чапаев имеет к Москве такое же отношение, как, например, Карл Маркс? А вот и нет: в отличие от классика науки своего собственного имени, Чапаев хоть недолго, но жил в Москве. Уроженец деревни Будайка, ныне вошедшей в черту города Чебоксары, героически погибший на реке Урал у города Лбищенска, который теперь называется его именем, бывший подпрапорщик и кавалер четырех Георгиевских крестов и медали, начальник 2-й Николаевской дивизии, Василий Иванович Чапаев в ноябре 1918 года был откомандирован на учебу в Академию Генштаба РККА. Только военная теория, в отличие от практики, не увлекла легендарного комдива: уже в январе 1919 года неугомонный военачальник отпросился в действующую армию.

Так что оплошали братья Васильевы, уважаемые сценаристы и режиссеры любимого народом фильма «Чапаев», вместе с писателем Фурмановым, по книжке которого они это кино снимали. В породившей кучу анекдотов реплике Чапаева: «Я ведь академиев не проходил. Я их не закончил», только вторая часть – правда: не закончил. Но проходил – и об этом свидетельствует не только «Советская военная энциклопедия», но и карта Москвы.

Чай

Центрочай

Чай Высоцкого выпит,

Сахар Бродского съеден,

Вот и нет никого

На всем Божьем свете.

Очевидную двусмысленность стихов Бориса Гордона поймет сегодня не всякий. Что делать – времена меняются, и вместе с ними меняются жизненные реалии. Для нашего современника Бродский – это отсидент, эмигрант, поэт и нобелевский лауреат, Высоцкий – это Гамлет, песни, Таганка, «кони привередливые». Для россиянина начала XX века сахар Бродского и чай Высоцкого – не поэтический образ, а качественные пищевые продукты; соответственно, и Бродский с Высоцким не феномены культуры, а обыкновеннейшие, хотя и очень богатые, купцы.

О киевском сахарозаводчике Лазаре Бродском мы тут говорить не будем, а вот московский купец 1-й гильдии и потомственный почетный гражданин Москвы Вульф Высоцкий – это наш персонаж. А все потому, что торговал купец Высоцкий чаем. Пить чай Высоцкого было делом престижа – не только для москвичей, но и для всех жителей огромной Российской империи, поэтому обороты его чайной торговли впечатляют: 35 миллионов тех полновесных, дореволюционных рублей ежегодно. Больше него продавала только фирма Кузнецова. А ведь был еще разветвленный клан чаеторговцев Перловых, семейному соперничеству которых Москва обязана пагодой в китайском духе на Мясницкой. На коронацию Николая II ждали китайского принца Ли Хунчжана. В ожидании высокого китайского гостя Сергей Васильевич Перлов, младший сын основателя фирмы «В. Перлов с сыновьями», перестроил под пагоду собственный дом. Гость отчего-то предпочел потомков старшего сына и со всей своей свитой в 40 человек остановился у них на 1-й Мещанской, хотя они никаких строительных стилизаций не заказывали. Но и Сергей, закончим, не прогадал: пагода оказалась роскошным рекламным трюком, поглядеть на который валила публика со всей Москвы. Ну и покупала, конечно, не с пустыми же руками домой возвращаться…

Чайная торговля в Москве цвела и – в буквальном смысле – пахла: москвичи оказались бо-о-ольшими любителями колониального товара. С тех давних пор, как московский посол Василий Старков привез в подарок царю Михаилу Федоровичу 64 кило чаю, Москва стала российской чайной столицей. Чай пили утром, в полдень и днем, пили с молоком, сахаром, вареньем, пили с позолотой – это значит с ромом. Пили дома, пили в трактире – заказывали пару чая, то есть два чайника, один с заваркой, другой с кипятком, пили в гостях. Спастись от чайного гостеприимства можно было, только перевернув стакан вверх дном, – иначе хоть десять стаканов выпей, нальют одиннадцатый.