Книга на книжной полке
Шрифт:
Папирус изготовлялся из болотных растений с твердыми стеблями, которые росли в долине Нила. Эти стебли рассекали ножом и отбивали до состояния плоских полосок, которые скреплялись, образуя свитки любой нужной длины [39] . Поначалу папирус применялся и в кодексах; в Египте им пользовались «еще в X–XI веках» [40] . Но у этого легкого материала помимо преимуществ были и недостатки:
39
См. Kenyon, с. 122–124.
40
Shailor, с. 8.
Папирус в греческом мире был дешев и его было много; на протяжении многих веков он прекрасно служил для письма. Однако у него было два изъяна. В любом климате, кроме сухого египетского, он быстро погибал. Его разрушала сырость; в Риме, а еще больше в Галлии тексты приходилось постоянно переписывать, чтобы они не пропали. Так, император Тацит, пожелавший, чтобы труды его тезки-историка, которого он воображал своим предком, были во всех римских библиотеках, счел нужным поручить своим придворным переписчикам изготовлять по десять копий каждый год и рассылать в библиотеки. А Марциал в своих эпиграммах часто напоминает читателям, что от дождя его книги пострадают, а если заворачивать в них жареную рыбу (видимо, кто-то это делал), это погубит их сразу и наверняка. Вторым недостатком было то, что папирус портился и ломался даже от единственного изгиба. Таким образом, он в действительности годился только для свитков [41] .
41
Irwin. Origins, с. 115–116.
В общем, было множество причин искать альтернативу глине, камню и папирусу, но, как это часто бывало в истории технологии, толчком к переменам послужило событие внетехнологического характера. Если верить «Естественной истории» Плиния Старшего [42] , пергамский царь Эвмен II решил импортировать папирус, чтобы учредить библиотеку, которая могла бы соперничать с Александрийской, но Птолемей Филадельф не разрешил вывозить ценный материал из Египта. Эвмен не сдался и приказал изготавливать гладкие и тонкие листы из овечьей кожи: именно этот материал должен был заменить папирус. По словам Плиния, его назвали пергаментом (charta pergamena), по месту происхождения. На самом деле пергамент изобрели раньше: во времена Эвмена он просто вновь вошел в употребление. До этого его называли membrana. В современном употреблении слово «пергамент» обычно означает любой материал для письма, «сделанный из кожи овцы, козы или другого животного» [43] .
42
Bradley, с. 8–9.
43
Shailor, с. 8.
Еще одной альтернативой папирусу был велень. Хотя часто велень и пергамент путают, это, строго говоря, разные материалы. Велень (от фр. v'elin, ср. англ. veal, «телятина») изготавливался из телячьей кожи, хотя латинское vellum обозначало также шкуру овцы и других животных [44] . В самом деле, «кожу почти всех повсеместно известных домашних животных, и даже рыб, брали, чтобы приготовить материал для письма» [45] ; из кожи мертворожденных ягнят и телят получался «превосходный, тончайший» [46] материал. Время показало, что велень и пергамент долговечнее папируса. К сожалению, материалы животного происхождения обходились недешево: «из кожи одной овцы можно было выделать лишь один лист (складываемый в два) книги формата ин-фолио» [47] . Так что для того, чтобы написать один кодекс, требовалось забить «очень большое стадо овец».
44
Bradley, с. 8.
45
Там же, с. 6.
46
Там же, с. 6–7.
47
Irwin. Origins, с. 119
Способность животной кожи выдерживать шнуровку означала, что листы пергамента можно обрезать до стандартных форматов и сшивать вместе, чтобы получались свитки, или «книги», сделанные из «сшитых листов, сложенных гармошкой» [48] , или кодексы. Высказывалось мнение, что «прямоугольная» форма животных «продиктовала форму книги – условность, с которой мы до сих пор живем» [49] . В действительности уже самые ранние кодексы были прямоугольными: эта форма появляется как результат сгибания и сшивания листов папируса, а форма этих листов стала такой не из-за особенностей растения, а из-за техники изготовления: из листов должны были получаться свитки. Но прямоугольник можно согнуть двумя способами: у сложенного листа либо высота окажется больше ширины, либо ширина больше высоты. Письмо зависит от ориентации страницы – в век компьютеров мы называем ее соответственно книжной (вертикальной) или альбомной (горизонтальной). Поскольку кодексу предшествовал свиток, видимо, казалось естественным придавать ранним кодексам альбомную ориентацию: столбцы строк выглядели практически так же, как в свитке. Но необходимость скреплять сложенные листы по одному краю обусловила переход к книжной ориентации: так шов становился длиннее, что обеспечивало переплету максимальную прочность.
48
Reed, с. 5.
49
Weinstein, с. 29.
Поэтому практически у всех ранних книг была вертикальная (книжная) ориентация, которая и сегодня встречается чаще всего. Две книги необычной формы, изданные в конце XX века, прекрасно демонстрируют, какая разница между переплетами, выполненными по длинной или по короткой стороне листа. Книга Джудит Дюпре «Небоскребы» узкая и высокая, как и сами эти здания; размер страницы – примерно 19 x 46 сантиметров. Как и подобает книге на такую тему, она переплетена по длинному краю. Такой переплет очень крепко держит страницы, в каком бы положении книга ни находилась. Книга прочно стоит на полке и крепко держится в руках у читателя: это создает образ хорошо построенного высокого здания. Следующая книга Дюпре «Мосты», сообразно теме, широкая и невысокая. Ее страницы размером 46 x 19 сантиметров сшиты по короткому краю. С такой книгой нужно обращаться осторожно.
Независимо от того, почему в древности книги стали прямоугольными, страницы ранних кодексов буквально связывались между деревянными крышками, концы которых часто делали скошенными, искривленными или закругленными [50] . В крышках проделывались желобки и пазы, чтобы страницы хорошо крепились к обложкам. Крышки кодексов, несомненно, происходили от деревянных табличек для записей, но, скорее всего, были больше и толще, чем те, что использовались в табличках-«блокнотах». Кодексы, таким образом, оказывались более тяжелыми и громоздкими, но читать их было гораздо удобнее, чем свитки.
50
Shailor, с. 59.
Сверху вниз: резчики скашивали, выгибали и закругляли края деревянных крышек переплета
Древние кодексы часто хранились на столе или на полке; нередко они были наклонными, как поверхность для письма. На такой наклонной поверхности передняя обложка книги могла выглядеть как произведение искусства, а также ясно указывать на то, что под ней лежат исписанные листы. Переплетные крышки могли быть обтянуты пергаментом, дубленой кожей, тканью или чем-то еще. Особенно ценились книги в окладе – переплете, инкрустированном драгоценными камнями или богато украшенном каким-либо другим способом. Оправданием такой роскоши обычно служило содержание книги – религиозное или церемониальное.
На обложке редко обозначалось название книги или имя автора. У кодексов вообще не было названий в нашем понимании: возможно, книги опознавали по словам на первой странице с текстом. Например, книга, которую мы сегодня знаем под названием «О природе вещей» (De rerum natura), вполне могла именоваться по начальным словам поэмы Лукреция: «Рода Энеева мать» (Aenadum genetrix) [51] . Не было и номеров страниц: нужные места отыскивались по ключевым словам в тексте.
51
Irwin. Origins, с. 32–33, здесь в переводе Ф. А. Петровского.
Свиток удерживается в нужном положении благодаря подставке с прорезями. На иллюстрации изображен святой Иероним (ок. 347–420)
Когда ученый находил в свитке или кодексе отрывок, который он собирался изучить или скопировать, ему нужно было какое-то приспособление, чтобы удержать свиток на нужном месте и освободить руки для писчих принадлежностей. Для удержания свитков придумали много хитроумных устройств, например, подставку с прорезями. За такой подставкой сидит святой Иероним на иллюстрации к манускрипту «Чудеса Божьей матери» (Les Miracles de Nostre Dame), созданному в Гааге в 1456 году [52] . Хотя эта технология, возможно, и не такая древняя – художники Возрождения, вероятно, позволяли себе некоторые вольности в изображении предметов, невзирая на историческую правду, – иллюстрация показывает, как менялась мебель в зависимости от книг. Иногда вес самого папируса удерживал его в нужном читателю или переписчику положении. При необходимости поверх свитка можно было положить нить, на концах которой подвешивались грузила: нить расправляла свиток и удерживала его на месте. Такое приспособление можно увидеть на рисунке, изображающем Жана Мьело – писца XV века, секретаря герцога Бургундии Филиппа Доброго [53] . Впрочем, если только секретарь не готовил какой-нибудь церемониальный документ, в рисунок вкрался занятный анахронизм: Мьело переписывает что-то из кодекса в свиток. (Кодекс, с которым работает Мьело, тоже раскрыт на нужном месте и удерживается нитью с грузилом. Это полезное приспособление до сих пор используется в хранилищах редких книг.)
52
Clark. Care of Books, илл. 149.
53
Weinstein, с. 32–33.
Мьело работает за конторкой, по форме напоминающей походную палатку. Через эту конторку перекинут свиток; он удерживается в нужном положении. Хотя наклон конторки кажется чрезмерным – он почти вертикален, – похоже, именно такой наклон был предпочтителен: так художники часто предпочитают работать над картиной, почти вертикально стоящей на мольберте. Античную и средневековую каллиграфию можно рассматривать как художественную трактовку языка: каллиграф – скорее рисовальщик, чем писатель. Переписчику даже не нужно было быть грамотным, чтобы скопировать написанное кем-то другим.