Чтение онлайн

Очнулся я, услышав голос второго дяди:

— Ну вот, можно и пообедать.

Я подумал, что мы в море возле побережья Сэмбон. Лодку сильно качало, обычного тента на корме не было. Недоумевая, я поднял голову — побережья не было видно. Казалось, мы в открытом океане. Вокруг бушевали волны. Дядя медленно работал веслом, один из рыбаков поспешно заглатывал еду, вообще в лодке было что-то не так. Меня тут же затошнило, и я снова скрючился. Потом я узнал, что вслед за макрелевым тунцом появился косяк полосатых марлин, пригнанный южным ветром. Их ожидали только через две недели, и многие лодки, не припасшие гарпунов, поспешили к берегу, намереваясь приготовить все необходимое и выйти в море на следующий день. Рядом с нами качалось только несколько суденышек.

Марлин не ловят на удочку: дождавшись, пока рыбина покажется на поверхности, подплывают к ней метров на десять, после чего рыбак, стоящий на носу, вонзает в нее длинный — около трех метров — гарпун с дубовой рукояткой. Мой второй дядя считался одним из лучших гарпунщиков поселка, об этом было известно даже мне.

Вскоре раздались крики:

— Вон они, вон! Видите плавники?

Все зашумели, лодка закачалась, потом раздался отчаянный крик, лодка вдруг сильно накренилась, и меня, скрючившегося на корме, чуть не выбросило в море. Бессознательно я цеплялся за борт, меня захлестывали пенящиеся волны, было очень страшно. Дядя Санкити, до сих пор сидевший на веслах совсем рядом, ушел куда-то в носовую часть лодки, оттуда доносился его громкий голос. Лодку сильно кренило то на один бок, то на другой, она то продвигалась вперед, то замирала на месте, ее накрывали волны, и меня несколько раз едва не смыло в море. Я ничего не имел против, во всяком случае наступил бы конец моим мучениям, но ведь говорят: «У моряка под ногами ад», а умирать в аду мне очень уж не хотелось, и я стал отчаянно всем своим детским сердцем молиться Богу. Я был голоден и слишком измучен, а потому в конце концов задремал, но меня разбудили какие-то странные звуки — сначала что-то большое сильно ударило по борту и кто-то пронзительно вскрикнул. Потом все засмеялись. Я задрожал от страха. Оказалось, что рыбаки с огромным трудом втянули в лодку пронзенную гарпуном двухметровую марлину. Необыкновенная удача! Тут же, подняв парус, поплыли назад, лодка, подгоняемая сильным южным ветром, в один миг домчалась до устья Каногавы. Все это время я был словно без сознания и ничего не знал до тех пор, пока не оказался на берегу.

Голодный, я лег спать, решив, что завтра ни за что не пойду в море и пусть делают что хотят. С того дня дядя со своими подручными переключился на лов полосатых марлин, были взяты еще два рыбака, меня же, чтобы не путался под ногами, брать не стали, и я почувствовал себя спасенным.

Каждое утро я неторопливо завтракал. После трехдневного голодания еда казалась мне необыкновенно вкусной. Потом шел к старой плакучей иве, которая росла перед нашим домом, становился под ней и, топая ногами, кричал, вкладывая в слова весь пыл своего детского сердца:

— Человек — наземное животное! На море страшно, человеку там не место. Я никогда не стану рыбаком!

Скоро, к моей величайшей радости, началась вторая четверть. Твердо решив, что не стану рыбаком, я предпочитал как можно меньше бывать дома, зато в школе чувствовал себя как в раю, всегда улыбающийся Масуда-сэнсэй был мне просто отцом родным. В первый же день учитель сказал нашему классу:

— Сугияма-сэнсэй успешно сдал экзамены и будет теперь изучать электротехнику.

Я еле удержался, чтобы не закричать: «Ура!»

Через три дня на первом уроке появился и сам Сугияма, он пришел, чтобы проститься с нашим классом. Он сказал, что сегодня же уезжает в Нумадзу, а оттуда — в Токио. Масуда-сэнсэй, вызвав учеников, собирающихся поступать в среднюю школу, поручил им проводить Сугияму-сэнсэя до моста Онари. Среди этих пяти оказался и я.

Я очень удивился, но, думаю, еще больше удивились остальные четверо. Все они ходили в школу в красивых одеждах, рядом с ними я, одетый в отрепья, в соломенных сандалиях, выглядел как дикарь. К тому же явно было, что я недоедаю.

Когда мы вышли на дорогу, идущую через поля, Сугияма-сэнсэй тихонько, так, чтобы не слышали другие, сказал:

— Я уже говорил, что тебе надо обязательно поступать в среднюю школу. Повторяю это еще раз. Тогда перед тобой, как и передо мной теперь, откроется дорога в один из токийских университетов. Масуда-сэнсэй говорил мне, что его старший сын прилежно учился в Токио и этим летом успешно сдал государственные экзамены. Теперь он сможет стать государственным служащим и работать на благо родины. Разумеется, Масуда-сэнсэй очень этому рад. Он сказал, что ты должен брать пример именно с таких людей…

Слушая его, я молча кивал в ответ.

К третьему уроку мы вернулись в школу. С того дня у меня завязались дружеские отношения с этими четырьмя одноклассниками. Особенно я сблизился с Сэйдзи Камбэ, сыном нашего школьного врача, полковника пехотных войск, он часто давал мне читать книги из своей библиотеки. Обычно я брал у него книжку утром, читал на переменах, а после занятий возвращал. Однажды он дал мне детский журнал. Такой журнал я держал в руках впервые, все мне было в новинку, жадно — кто бы мог подумать, что бывают такие интересные вещи, — я читал страницу за страницей, ничего не пропуская. Я не успел прочесть весь журнал до конца занятий, но Камбэ разрешил взять его с собой. Обрадовавшись, я сунул журнал в свой узелок вместе с учебниками и пошел домой.

Однако дед запрещал мне дома даже открывать книгу. Я и учебники никогда не вытаскивал, боялся. Но тут не утерпел, уж очень мне хотелось прочесть этот журнал. В тот день была моя очередь топить баню. Круглая бадья, в которой мы мылись, помещалась за домом рядом с кладовкой, дед появлялся там только когда купался, а в остальные часы почти никогда туда не заглядывал. Сообразив это, я взял с собой журнал и, присматривая за огнем в топке, стал читать. И так увлекся, что забыл обо всем на свете. Вода в бадье давно закипела, а я все сидел на корточках перед топкой и делал вид, будто продолжаю топить.

И вдруг прямо у меня над головой грянул громовой голос деда:

— Это еще что такое? Нашел где читать!

Дед вырвал журнал у меня из рук и швырнул его в топку.

— Но он ведь не мой! — Плача, я попытался выхватить журнал из огня, но поздно — пламя уже охватило его целиком.

— Я выбью из тебя дурь! — закричал дед, размахивая коромыслом и надвигаясь на меня. — В море от тебя никакого толку, только все хнычешь да валяешься целыми днями. Ну погоди, ты у меня станешь настоящим рыбаком!

Он так рассвирепел, что я испугался, выскочил из дома и бросился к реке. Нырнул в бамбуковые заросли, потом выбежал на идущую вдоль берега мощенную каменными плитами дорогу и помчался по ней. Одна из плит на несколько метров вдавалась в реку. Здесь он меня не догонит, подумал я и сжался в комок у самой воды. Мне казалось, что я просто не смогу жить теперь, после того как дед сжег ценный журнал, принадлежавший моему близкому другу. Под каменной плитой бурлила, завиваясь в воронки, вода.

Перед моими глазами возникло лицо моего одноклассника, который в том же году холодным февральским днем покончил с собой, бросившись в реку именно здесь. Весь класс долго не мог успокоиться, обсуждая, почему он это сделал: то ли хотел помочь таким образом своей бедной многодетной семье — как-никак одним ртом меньше, — то ли не нашел другого способа выполнить сыновний долг, о котором так много говорили нам на уроках этики, и тем порадовать отца… А теперь я оказался на той же самой плите.

Родители меня бросили, а для деда я только обуза, нахлебник. Быть рыбаком я не хочу. Поступить в среднюю школу мне не удастся, несмотря на советы учителей. И дед, и все остальные будут только рады, если я брошусь в реку… И, собравшись с духом, я прыгнул в бурлящую воду.

В тот же миг раздался громкий голос:

— Стой! — и кто-то удержал меня, схватив сзади за одежду. Я еще раз попытался прыгнуть, но снова услышал крик:

— Стой! — на этот раз он звучал прямо передо мной.

Это кричала Фудзи — ее ярко-красная вершина смотрела на меня из-за деревни Дзямацу на противоположном берегу реки. «Дурак, ну умрешь ты, и что? Надо уметь хотеть, и тогда Бог поможет тебе…» Я сжался в комок на каменной плите и зарыдал, уткнувшись в нее носом.