Чтение онлайн

Особого беспокойства я не испытывал; мое любопытство было сильнее всякого страха.

Я рассчитывал реализовать свой план в четверг, но выяснилось, что в четверг вечером должны состояться учения гражданского ополчения, и мне необходимо принять в них участие. За мной накопилась своего рода "задолженность" по этому поводу, и поездку в Брайтон пришлось отложить.

В четверг вечером, около пяти часов, я, в полном обмундировании и с винтовкой на плече, начал выдвижение в лагерь, располагавшийся неподалеку от железнодорожного вокзала.

Я быстро обогнал мистера Болла, капрала стрелкового корпуса, наиболее подготовленного в его подразделении, и он предложил мне немного передохнуть. Я с радостью принял его предложение, поскольку предстояло преодолеть расстояние до станции, составлявшее милю и три четверти, и затем еще две мили через поля.

Поговорив некоторое время о добровольчестве, которое капрал Болл всячески приветствовал, мы продолжили наш марш к станции, и я получил возможность обратиться к занимавшему меня предмету.

– Да, я много об этом слышал, - сказал капрал.
– От моих работников, которые частенько рассказывают всякие истории, не имеющие никакого отношения к действительности, поэтому не могу сказать, чтобы я им верил. То, что рассказываете вы, однако, весьма замечательно. Прежде мне никогда не доводилось слышать такое от человека, заслуживающего доверия. Тем не менее, не могу поверить в то, что там происходит нечто сверхъестественное.

– Я даже не знаю, что и подумать, - признался я.
– Не могу придумать никакого правдоподобного объяснения.

– Но вам, конечно, известна история, которая положила начало суеверию?

– Нет. И я был бы вам благодарен, если бы вы мне ее рассказали.

– Около семи лет назад, - вы должны помнить обстоятельства случившегося не хуже меня, - некий человек ехал, - не могу сказать, откуда, поскольку это никогда не было точно установлено, - со стороны Хенфилда, в двуколке. Он подъехал к конюшне при станции, бросил поводья Джону Томасу, конюху, велел ему позаботиться о лошади и подогнать двуколку к станции к прибытию поезда 9.30, на котором рассчитывал вернуться из Брайтона. Джон Томас говорил впоследствии, что видел этого человека впервые, и что он выглядел, будто был несколько не в своем уме, когда садился в поезд; да и вид у него был достаточно странный - пышные седые волосы и борода, и вместе с тем тонкие белые руки, словно у женщины. Двуколка была подогнана к прибытию поезда 9.30; конюх обратил внимание, что человек был пепельно-бледен, руки его дрожали, когда он взял поводья, взгляд его был каким-то диким, и он уехал бы, не оплатив услуги конюха, если бы тот почтительно не напомнил ему о том, что присматривал за его лошадью и накормил ее овсом. Джон Томас также обратил внимание человека, что колесо плохо держится на оси, на что тот не обратил ни малейшего внимания. Он просто хлестнул коня, и двуколка понеслась. Однако, когда она миновала шлагбаум, то последовала не прежним путем, а свернула на дорогу к Брайтону. Один из работников видел ее неподалеку от обрыва клайтонских меловых карьеров. Он не обратил бы на нее внимания, если бы возница сидел, а не стоял. На следующее утро, когда в карьер пришли работники, они обнаружили на дне карьера разбитую двуколку, мертвые лошадь и возницу, причем у последнего была сломана шея. Интересно, что на глаза лошади был повязан носовой платок, так что животное ничего не могло видеть. Странно, не правда ли? Поэтому люди и утверждают, что вскоре после прибытия поезда 9.30, на дороге появляется мчащаяся двуколка; но я в это не верю; другие - верят, а я - нет.

Неделю спустя мне также не удалось воплотить в жизнь мой план, и только на третью субботу после приснопамятного разговора с капралом Боллом, я оказался в Брайтоне, во второй половине дня, преодолев расстояние в девять миль. Час я провел на берегу, наблюдая за лодками, а потом прогуливался вокруг королевского павильона, сожалея о том, что до сих пор с небес не сошел огонь и не спалил дотла это уродство. После этого я выпил несколько чашек кофе в станционном буфете, недорогом и очень уютном. Возможно, я отведал булочек, но поклясться в этом не могу; у меня присутствует смутное воспоминание о булочках, но я в нем не уверен, о чем свидетельствую в своем рассказе, который не должен содержать ничего, кроме достоверных фактов. Затем прочитал рекламное объявление о ходунках, - без них не обходится ни одна мама, - которые незаменимы в детском саду, детской комнате, являются величайшим изобретением современности и т.д. и т.п. Прочитал заметку о пользе металлических кистей, о краске для волос; о пользе чая фирмы Хорниман и о местах, где его можно купить в Великобритании и Ирландии. Наконец, касса открылась, и я приобрел билет до Хессокс Гейт, в вагоне второго класса, заплатив один шиллинг.

Я шел по платформе, пока не добрался до вагона, в котором намеревался проделать свое маленькое путешествие. Дверь была заперта, и я позвал кондуктора.

– Откройте, пожалуйста, я хотел бы ехать в этом купе.

– Это невозможно, сэр; пожалуйте в следующее купе, оно почти свободно, в нем всего лишь одна женщина с ребенком.

– Но мне хотелось бы ехать именно в этом купе, - сказал я.

– Это невозможно, оно закрыто, согласно полученному распоряжению, - ответил кондуктор и повернулся, чтобы уйти.

– Могу ли я узнать, чем именно вызвано такое странное распоряжение?

– Я не знаю; но вам следует поторопиться, поезд вот-вот тронется. Пожалуйста, пройдите в соседнее купе.

Кондуктор был мне знаком, а я - ему, чисто внешне, поскольку я часто ездил по этой ветке; поэтому мне показалось разумным объяснить ему причину своего желания ехать именно в этом купе. Я вкратце рассказал ему обо всем и попросил поспособствовать моим исследованиям. Он согласился, хотя и с неохотой.

– Будь по-вашему, - сказал он.
– Но если с вами что-нибудь случится, пеняйте на себя.

– Именно так я и поступлю, - улыбнулся я и запрыгнул в вагон.

Кондуктор оставил дверь купе незапертой, и спустя две минуты поезд тронулся.

Я нисколько не волновался. В вагоне не было света, царил полумрак, но это не имело никакого значения. Я сел с левой стороны, лицом к паровозу, и принялся разглядывать холмы, с повисшими над ними легкими облачками, раскрашенными лучами заходящего солнца. Затем показались каменоломни, я наблюдал мел, испещренный вкраплениями кремня, и жаждал оказаться там со своим геологическим молотком, в поисках окаменевших морских звезд и губок, причудливых моллюсков и зубов акул. Я вспомнил, как когда-то давным-давно занимался этим и был изгнан охранником, после того как обрушил целый поток мела; тогда обнаружился великолепный аммонит, - увы! располагавшийся прямо на линии добычи. Интересно, остался ли он там до сих пор? Я смотрел вдаль и пытался определить место, где это случилось; но в этот самый момент мы въехали в тоннель.

Имеется два тоннеля, располагающиеся один за другим, разделенные небольшим открытым пространством. Мы миновали первый, короткий, и снова погрузились в темноту.

Не могу этого объяснить, но вдруг меня охватило чувство страха; на меня словно бы набросили кусок мокрой ткани, обернувший меня целиком.

Я ощущал, что напротив кто-то сидит, устремив на меня взгляд, но ничего не видел в темноте.

Многие люди обладают чутким восприятием присутствия других людей, даже если не видят их; по моему мнению, это восприятие во мне развито очень сильно. Даже если мне завязать глаза, я буду ощущать на себе пристальный взгляд; уверен, если я окажусь в совершенно темной комнате, где кто-то присутствует, я буду ощущать это присутствие, даже если этот кто-то не будет производить ни малейшего шума. Мне припомнился один мой друг, с которым мы вместе учились в колледже, - он, кстати, учился на врача, - как-то раз некий итальянский скрипач предложил дать ему урок игры на своем инструменте. Иностранец - весьма нервный человек - вел себя суетливо и постоянно норовил бросить взгляд через плечо себе за спину. Наконец, он опустил скрипку и заявил:

– Как я могу давать урок, если кто-то сверлит взглядом мою спину! Кто-то спрятался в шкафу и подсматривает!

– Вы совершенно правы, здесь кое-кто есть!
– рассмеялся мой друг, будущий врач, распахнул дверцу шкафа и показал стоявший там скелет.

Не могу описать охвативший меня ужас. Некоторое время я не мог пошевелиться. Не мог издать ни звука. Меня словно парализовало. Я явственно ощущал на себе взгляд из темноты. Чье-то холодное дыхание коснулось моего лица. Мне показалось, как под пальто забираются чьи-то ледяные пальцы. Я попытался отодвинуться и уперся спиной в стену; мое сердце, казалось, остановилось, мое тело, мышцы, словно одеревенели.

Не знаю, дышал ли я; перед моими глазами поплыл голубой туман, голова закружилась.

Скрежет и грохот поезда, летящего в туннеле, скрадывали другие звуки.

Внезапно поезд миновал фонарь на стене тоннеля, и вспышка, мгновенная, подобно молнии, осветила купе. И я увидел то, что не забуду никогда. Я увидел напротив себя лицо, серовато-синее, как у покойника, и отвратительно-злобное, как у гориллы.

Я не могу описать его точно, поскольку видел в течение секунды; но даже теперь, когда я пишу эти строки, мне не трудно воспроизвести его перед собой: низкий широкий лоб, изборожденный морщинами, косматые пышные брови; дикий взгляд пепельных глаз, свирепый, словно у бесноватого; грубый рот, с крепко сжатыми мясистыми губами, побелевшими от напряжения; серая щетина на щеках и подбородке, похожая на волчью; тонкие, бескровные руки, тянущиеся ко мне с очевидным желанием схватить, разорвать, уничтожить.