Чтение онлайн

Сейчас, пробираясь через кусты и колючки, Лорд Рассел, Здравомыслящий Лис, вонял неимоверно.

Но обоняние у индюков было более чем умеренное. Индюк Коротышка, надувшийся рядом с Лордом Расселом, не заметил в нем ничего необычного, помимо того, что движения Лиса казались несколько непредсказуемыми.

Лорд Рассел скрылся за кустом.

Затем он спрятался в колючках.

Затем прикрылся Индюком.

И снова скрылся за кустом...

И обратно молнией к Индюку! Лучшего укрытия не сыскать, к тому же и тень от него самая лучшая.

Когда Лорд Рассел заметил, что нынешнее укрытие его живое, он поразмыслил и решил поприветствовать это существо подобающим образом.

— Значит, это самое, я бы выразился, так сказать, и я бы, э-э, подумал, что большинство здравомыслящих особей расположено, э-э, согласиться, что — я тут с пониманием, что ты, дружище, из здравомыслящих — нынче выпал прекрасный денек.

Вжик! Лис метнулся в колючки. Вжик! Лис вернулся к Индюку. И колючки, и Индюк были коричневыми; но Индюк — неизмеримо более приятная компания.

Индюк Коротышка медленно повернул голову, дабы взглянуть на это чудо.

— Гадство, — страдальчески вымолвил он, обращаясь к перьям своего хвоста, за которыми укрылся Лорд Рассел.

— В самое яблочко? — воскликнул Лис. — Я и сам, э-э, лично, того же определенного, чтобы не сказать больше, и... или... определенного мнения.

— Гадство, — повторил Коротышка, полностью развернувшись и указывая на синяк, украшавший его макушку.

— Разница, гм... гм... очевидна.

Синяка Лорд Рассел не заметил. И говорил он не о нем. Просто он выбирал время, дабы наконец продекламировать Коротышке маленькую поэму о лисах и о руте. А затем оба они приступили к содержательной беседе, и один Индюк позабыл об обиде. Он снова стал вежливым и обходительным. Среди тысяч животных он отыскал родственную душу.

Но другой Индюк, величественный Пучеглаз, проявлял куда большую стойкость по отношению к своей, недовольной гримасе.

Величественный Пучеглаз, да будет известно, владел искусством высочайшего политеса. Уж Пучеглаз имел манеры так манеры. Он извинялся даже перед деревьями — когда был совершенно уверен, что это именно он наткнулся на дерево, а не дерево на него. И как же вежливо он тогда извинялся! Сперва изгибался так, что все тело его вздымалось над клювом, и трепетало, и билось в смирении. Затем его грудь надувалась, как подушка, и все для того, чтобы как следует поклониться дереву. И затем, в поклоне, подмести землю своей маленькой бородкой, что росла из груди. Весь свет говорит: «Что за поклон у величественного Пучеглаза!» «Из-виня-виня-виня-юсь», — бормочет дереву Пучеглаз.

Но стоит тому же самому Индюку посчитать обиженным себя, стоит ему почувствовать, что задето его достоинство,— о горе? Он владел искусством надуваться!

Четырнадцать раз — он считал, — четырнадцать раз Пес с неимоверным носом швырял его в самое поднебесье. Пучеглаз пытался урезонить нелепое существо, ибо именно такова была его натура. Он позволил себе заметить самым наивежливейшим тоном: «Гадство». Но что толку? Когда кто-то говорит «гадство» с высоты в десять футов, вниз головой и ногами кверху, разве можно понять, что этот кто-то желал бы извиниться? А когда кто-то шмякается оземь всей своей двадцатифунтовой тушей, очень трудно и вовсе что-то сказать. Его разговор был начисто оборван! А это, вне всякого сомнения, оскорбление чьего-то достоинства. Пес, на худой конец, мог сказать: «Прости меня, Пучеглаз», но нет, Пес не сказал ничего подобного (неважно, что Пучеглаз был глух как пробка). И это, вне всякого другого сомнения, превосходнейшее основание для того, чтобы надуться.

Величественный Пучеглаз надулся, и по праву, на источник своего унижения.

В результате кропотливого расследования он обнаружил в лагере место, где залег этот Пес, и обратил свое недовольство именно туда.

— ОБИДА!

Мундо Кани услышал шум. Не шевельнув головой, он поднял свои скорбные брови и обнаружил по соседству Индюка. Этот индюк яростно скреб землю, как будто земля была ему ненавистна. Себе под нос он бормотал пылкие и вроде бы неуместные слова: «Гадят! Гадят!* Он весь изогнулся. И он поедал гальку, будто это были ягоды.

— О, эта еда! Гадская еда! — бормотал Индюк.— О, этот день! Гадский день! О, это общество! Гадское общество! О, этот мир! Гадский мир! Гадский, гадский, гадский мир!

Мундо Кани был склонен признать справедливость рассуждений, касающихся этого мира. Он испустил протяжный вздох, нечаянно сдув при этом семь пчел, и завращал глазами, дабы разглядеть Индюка. Один вид его заставил Пса почувствовать себя виноватым. Но он все равно смотрел на Пучеглаза.

— Кто-то делает свое дело в гадской жаре гадского дня. Не жалуясь! О, этот день! И кто же с головы до ног покрыт синяками? И чьи бедные мышцы болят? Его!

«Какое же прекрасное оперение на груди у этого существа»,— подумал про себя Мундо Кани.

Затем Пса осенило, что Индюк поедает камешки, прямой линией ведущие к нему; если Индюк будет продолжать в том же духе, он вскоре дойдет до хвоста Мундо Кани.

— То есть загораживаю дорогу, — вздохнул Мундо Кани. — Вечно я загораживаю дорогу.

Эти слова вплотную приблизили его к слезам. Но он сдержал порыв и поджал хвост, убрав его с дороги.

Глазом не моргнув и нисколько не помедлив — с тем же рвением, что и любой во дворе, — Пучеглаз сменил направление и продолжил движение к хвосту, поглощая камешки и бормоча.

Мундо Кани подумал, что, возможно, ему следует что-нибудь сказать, дабы объявить о своем присутствии на этом месте. Но Индюк был так занят, что бедняга постеснялся отвлекать его.

Он снова передвинул хвост. И снова бормочущий Индюк сменил направление. И придвигался все ближе и ближе.

Псу ничего не оставалось, как притвориться, что его здесь нет. А потому он изо всех сил притворялся, что его здесь нет. И он наблюдал, пока Индюк не проглотил последний камешек перед кончиком его хвоста. Индюк, будучи целиком погружен в свое дело, не остановился. Его следующей добычей оказался клок шерсти Мундо Кани.

— О, эта еда! Гадская еда! Противная, шкурная еда!

Из глаз Мундо Кани выкатились огромные слезы, и в пыли по обе стороны его носа возникли Два водоема. Но, продолжая притворяться, что его здесь нет, он лишь вздохнул и затих и наблюдал за рассеянным Индюком.

Индюк клюнул шерсти с хвоста. Он выдрал клок с крестца, он вытянул клок из спины, клок из холки, клок из шеи. Влага струилась из глаз и носа Мундо Кани. Но он смирно лежал и ничего не говорил. Он был очень, очень печален — с Индюком-то на спине.

Повелитель Вселенной, почему он всегда и у всех лежит на дороге?

Бормочущий Индюк выдрал клок шерсти с самой макушки и тут неожиданно очутился глаз в глаз с Псом. Он остановился и одарил Мундо Кани пронзающим взором прямо в левый глаз. Мундо Кани оглянулся и зарыдал.

— О! — воскликнул величественный Пучеглаз, ни на дюйм не сдвинувшись с места. — Ты здесь! Я да-да-даже не заметил тебя!

— Потому что я не стою того, — проговорил Пес Мундо Кани.

— Но по-по-по правилам хорошего тона, — вопил Пучеглаз, — я, например, знаю, что кому-то следует извиниться. — И тут Индюк выпалил изо всех сил: — ИЗВИНЯЮСЬ!