Чтение онлайн

— Непробиваемый! — проговорил Петух-Повелитель.— Я хочу...

Внезапно воздух прорезал высокий, слабенький голосок:

— Вон! Вон! Вон!

Пищащий, срывающийся в панике голос доносился из-под пола. Беспорядочные шаги под половицами заставили замолчать обоих: и Петуха, и Хорька; затем из своей норы вылетела Крошка Вдовушка Мышка.

— Заберите их оттуда! — умоляла она Шантеклера, пятясь даже от него.— Пожалуйста, вели ему убраться!

Куры принялись судорожно дергаться. Петух-Повелитель едва представлял себе, о чем спрашивать.

— Он хочет в заднюю нору, — молила Вдовушка. — Пожалуйста, вели ему убраться.

За ней из норы вываливались ничего не понимающие мышата.

Ни слова не говоря, Шантеклер слетел со своего шестка прямиком из Курятника. Он повернул за угол, к задней стороне.

Там — половина внутри, половина снаружи задней норы Вдовушки — он увидел тело. Голова прошла, а остальное не пролезало. Хотя все четыре слабеющие ноги с безнадежным упорством продирались вперед. Но пролезть было невозможно. Два мощных белых пера были погружены в спину этого тела, и они простирались слишком широко, чтобы позволить ему пролезть; именно их сопротивление пытались преодолеть ноги, но перья были надежной помехой.

Шантеклер услышал позади себя Мундо Кани.

— Крыс Эбенезер,— сказал Пес.

— Именно так,— тихо сказал Петух-Повелитель. — Вытащи его оттуда, Мундо Кани.

Пес зажал тело между передними лапами и потянул назад.

Даже на голой земле Незер продолжал перебирать ногами, не понимая, что дом его уже не перед ним. Глаза его были закрыты. Он был почти мертв. На шее у него зияла невероятно глубокая рана. Мех его был залит кровью.

Рядом с ними встал Джон Уэсли Хорек.

— Ты видишь? — сказал он.

— Я вижу, наглый ты дуралей! — прошипел Шантеклер, не поднимая глаз от умирающего Крыса.— Теперь, Хорек, ты посмотри и узрей!

Он повернул в сторону голову Эбенезера. Рана открылась. Но разгадка находилась в другом месте: во рту Крыса был зажат мерзкий огрызок змеи. Внутренности ее были достаточно раскромсаны, чтобы понять, что и она мертва. Это должна была быть ужасная битва.

— Говори, Хорек,— прошипел Шантеклер,— только когда, во имя Создателя, ты знаешь, о чем говоришь.

За всю свою жизнь Шантеклер не слышал от Крыса Эбенезера ни единого слова. По этой причине он и сейчас не ждал объяснений и не задавал вопросов. Он сказал:

— Мир, Незер.— И молча смотрел, пока ноги не перестали дергаться и не обмякло тело. Перья чуть обвисли и тоже замерли в неподвижности.

Крыс Эбенезер был мертв.

Шантеклер вынул змею из пасти Крыса. Затем он вырвал оба пера из их гнезд и с силой швырнул по ветру. Тяжело вздыхая, он разгладил шерсть Эбенезера. Он поцеловал Крыса.

А затем он высоко подпрыгнул — на крышу Курятника.

— Я созываю Совет! — закричал он; эхо разнесло его голос в чистом утреннем воздухе: «Совет!»

— Каждый из вас! Всю свою родню приведите сюда после полудня. Представьте предо мной свое племя! Никто не должен остаться в стороне, ни женщина, ни ребенок, ни старик — все! Приведите их всех сюда после полудня!

Хотя никто из них не спал этой ночью, все они отправились в путь — среди них и Джон Уэсли Хорек, и утренняя заря светила им вслед.

— Где Кроха? — крикнул Петух-Повелитель.— Кроха, где ты?

— Здесь, — донесся крошечный, жужжащий голосок.— Всегда, всегда рядом.

Шантеклер посмотрел и увидел его прямо на кончике своего клюва. Надо было приглядеться, чтобы увидеть Кроху, даже если ты знал, где он находится. Кроха был Москитом. Кроха был всеми москитами; с другой стороны, все москиты были Крохой. Таким образом, все они были известны под одним именем, Кроха. И если кто-то обращался к одному из них, он обращался ко всем. А если кто-то пытался избежать их всех, хотя бы от одного ему отделаться не удавалось. В общем, не было лучшего гонца, нежели Кроха.

— Я хочу, чтобы ты вложил в каждое ухо моей страны, — сказал Шантеклер, — что днем я созываю Совет. Не просто сообщи им. И не просто убеди их, прикажи им явиться. Ни один — неважно, насколько он велик и могуч, насколько мал и хитер, — не должен остаться в стороне. Тревожные времена, Кроха. На этом месте после полудня мне нужна каждая тварь.

Кроха просто исчез, и вместе с ним его жужжание.

Затем Шантеклер вернулся в пустой Курятник, чтобы остаться с Пертелоте. Он вошел безмолвно и безмолвно сел рядом с ней. Он знал, каково ее горе.

Между вчера и сегодня, между временем ее ужасного открытия и моментом, когда, полностью изнуренная, она провалилась в сон, между смертью и смертью Пертелоте не говорила ничего; и никто, даже сам Шантеклер, не представлял, что творится у нее в голове. Одну вещь, впрочем, она сказала.

Шантеклер сидел рядом с ней около часа — не касаясь ее, даже не глядя на нее, но все же сопереживая ей всей душой, — когда она чуть двинулась с места. Он тут же встрепенулся.

Она сказала:

— Берилл была хорошей нянькой.

Шантеклер почти выразил свое согласие, почти начал разговор. Но подумал, что лучше промолчать.

— Не она была предназначена стать этой жертвой, — сказала Пертелоте.

И больше не произнесла ни слова.

Часом позже Петух-Повелитель понял по ее дыханию, что она погрузилась в сон, и успокоился. Странно, ее сон как-то освободил его. Поскольку сам он не был молчуном — в самом деле, он жил, двигался, набирался опыта и постигал его с помощью слов, слетающих с его языка,— ее молчание было для него удушающим, ее отстраненность — мучением. Они связывали его. Они обрекали его любовь на беспомощность. Они заставляли его чувствовать себя смертным и ничтожным рядом с подобным самообладанием. В ответ на ее слова и он бы мог исцелить ее словом. Более того, тогда бы он получил право излить в словах свои собственные чувства — и мог бы сделать это безнаказанно и без страха унизить себя болтовней. Но пока она спит, о словах можно было даже не думать. И сон сам по себе был чем-то вроде невысказанного слова, выражающего доверие. Вот почему Шантеклер часто ждал, пока уснет Пертелоте, прежде чем задремать самому,— маленькое тайное завоевание, крошечное доказательство его собственного самообладания. И вот почему ее сон этим исключительным днем освободил его.

Петух-Повелитель, не оставляя Пертелоте, обратил свое внимание на прочих кур, спящих в Курятнике. Он приказал спать, невзирая на дневной свет, и они спали. Но он слышал, как беспокойно кричат они во сне. Он видел, как дрожат они, как вскакивают. Он знал, что, хотя названное имя так встревожило их, они желали, чтобы врагом оказался Крыс Эбенезер, потому что они знали его. У Незера были голова и хвост, имеющие размеры; узнаваемые следы; злоба, которую можно было умерить; имя, наконец! Он был Крысом, животным: он был одним из них. Пугающий, подлый, преступный, по праву заслуживший свое наказание, и, несмотря на все это,— один из них. А теперь куры видели безликие сны, боролись с бестелесным, безглазым — нечленораздельный, хрипящий, бессловесный, безымянный, безмерный, невыразимый враг мучил их в их кошмарах. И кошмары эти были еще хуже, потому что дневной сон горяч, потен и раздражителен. Но Петух-Повелитель повелел им.