Чтение онлайн

Но так как его никто не понял, то Петух не ответил ему одним манером, а Хорек не ответил другим.

— Берилл, принеси скорлупки, — распорядился Шантеклер, по-прежнему надменно возвышающийся над Курятником. Пока она ходила, он повернулся к Хорьку, свисающему из пасти Мундо Кани. — Джон Уэсли... — начал он, но Хорек не дождался окончания.

— Не Джон! — заверещал он. — Никакой не Джон У. из семейства У. Поищи где-нибудь еще. В других норах, в других ямах. Камни ворочай. Корни корчуй. Тряси деревья. Ищи злодея. А Джон У. — он не злодей. Не делал он этого!

Сердце Хорька так билось, что у Мундо Кани рябило в глазах.

— Делал что? — спросил Петух.

— Это! Это! — вскрикнул Хорек. — То, что привело маленькое тельце Джона в пасть этого чудовища. Что бы то ни было. Петух знает. Хорек не знает. Ох, вели Псу отпустить меня. Джон промок, весь промок.

В это мгновение из Курятника вышла Берилл с пустыми скорлупками и скорбью в глазах.

Увидев ее, Джон Уэсли примолк.

— Джон Уэсли, — провозгласил Шантеклер,— нзгляни на эти скорлупки.

— Скорлупки, — уныло сказал Хорек. — Совершенно несомненные скорлупки.

— И пустые, — добавил Петух.

— Пустые, — подтвердил Хорек, неожиданно став скупым на слова. Он осознавал трагическое значение выеденных яиц. Он осознавал утрату детей, кое для кого никакими карами не восполнимую. — Вот оно что, — простонал он.

— Мне известны твои прошлые делишки, — сказал этот кое-кто. — Я знаю, что ты на это способен.

Хорек разом оцепенел. Мундо Кани поперхнулся.

— Прошлое есть прошлое. Прошлое — не настоящее. Делал не значит делаю. Давеча не то, что нонича. Что было, то прошло, — вновь отчаянно заверещал Джон Уэсли. — Такое! О, только не Джон.

Некоторое время Шантеклер размышлял, пристально глядя на Хорька. Затем с леденящим спокойствием промолвил:

— Если это не твоя работа, Джон Уэсли, если мы не обвиняем тебя за детей, проглоченных прежде, чем они явились на свет, тогда чья это вина? Здесь, передо мной, назови имя, Джон.

Хорек закрыл глаза и ничего не ответил. Он трепетал.

— Мумф румф,— заговорил Мундо Кани, пилимо встрепенувшийся от этой тряски. Он имел в виду: «Кто-то поужинал таким ужасным образом, и дело сделано».

Но тут Шантеклер нарушил молчание кукареканьем и приказом:

— Имя, Джон Уэсли! Это тот или иной из тех, кто питается детьми. Тот у меня здесь, готовый для наказания. Иной мне неизвестен. Следовательно, пока я не получу имя, Джон Уэсли, это будешь ты!

— Ай,— взвизгнул Хорек тоненьким голоском.

Глаза его распахнулись и пытались заглянуть в каждый угол, в каждое укромное место вокруг.

— ИМЯ! — заревел Петух.

— Незер,— поспешно визгнул Хорек.

— Крыс Эбенезер?

Итак, имя было названо. Хорек отстоял себя самым наилучшим образом, каким только возможно было отстоять себя в собачьей пасти.

— Крысы есть крысы, были, есть и во веки веков останутся,— заверещал он.— Хорьки меняются. Но крысы остаются крысами!

— Крыс Эбенезер, — мрачно произнес имя Петух.

Вдруг Курятник будто взорвался, и тридцать куриц одновременно вырвались из дверей. Они услышали имя.

Суматоха заставила Мундо Кани винтом закрутиться и открыть рот. Мокрый Хорек свалился на землю. Мечущиеся куры заполонили весь двор, пока Хорек убеждался в целости лап и бросал колючие взгляды на Пса.

— Можно покусать Хорька,— бормотал он. — Пса тоже можно покусать.

Мундо Кани тем временем обливался слезами.

— Белое очарование,— рыдал он, трогая лапой курицу за курицей.— Очарование белого. Как же так получилось, Повелитель Вселенной, что ты определил цыплятам подобное изящество, а меня наградил бурым проклятием в виде шкуры?

Но комплимент не нашел отклика среди кур, что в панике носились вокруг.

— Кок-кок-стой! — кукарекал Шантеклер с конька крыши. — Кок-кок-спок-спок! Кок-кок-тихо! КУ-КА-РЕ-КУРЫ-ПРОКЛЯТИЕ-ПРЕКРАТИТЬ!

И они прекратили. Все они замолкли. Все, кроме Мундо Кани, у которого в лапах было белое перо, а в носу насморк.

В наступившей тишине сначала одна Курица, а затем еще одна направились к известным им одним местам во дворе и принялись скрести мягкую землю. Были вырыты небольшие ямки. Халцедон вынула что-то из своей ямки и принесла туда, где сидел Шантеклер. С величайшей осторожностью она положила свою ношу на землю. То же повторила Гиацинт; а то, что они положили к подножию своего господина, оказалось яичной скорлупой.

— Если тебе будет угодно,— смиренно кудахтнули обе,— кукареканье скорби по этим.

Шантеклер выслушал их. И решил совершить для них это.

Утро сменилось затянувшимся раздражением. Потом наступит ночь, бессонная, как мог предвидеть Шантеклер, а значит, опять сплошное раздражение. Но в промежутке необходимо составить план. Раздражение. Но план необходим, если они вообще собираются как-нибудь реагировать на бессердечие Крыса Эбенезера. Шантеклер вздохнул. Он заметил кое-что, прилипшее к застывшему желтку на кусочке скорлупы Гиацинт: волос, черный, жесткий и чрезвычайно длинный. Крысиный волос. «Ах, Незер,— вздохнул Петух,— выходит, Джон Уэсли Хорек был прав. И наступающей ночью что-то надлежит предпринять».

Но в данный момент...

В полной тишине — вместе с Берилл, Халцедон и Гиацинт, стоящими прямо под ним, — Шантеклер возвысил свой голос и закукарекал. И тут даже Джон Уэсли Хорек забылся на мгновение и внимал скорбному кличу.

Курятник был пуст. И кое-кому на руку была эта пустота. Между двух досок пола имелось маленькое отверстие. Из этой дыры бесшумно скользнул длинный-длинный черный нос, а вслед за ним и голова, подобная указующему пальцу с глазками, узкими, как иголки; тело, будто черная ртуть; хвост, что выползал, выползал и никак не кончался. Темное, гладкое, бесшумное, в точности как тень, но все же это была не просто тень.

Пока скорбное кукареканье раскатывалось по округе, Крыс Эбенезер раздавил и проглотил еще одно яйцо.

В те дни, когда животные могли и говорить, и чужую речь понимать, Земля была такая же круглая, как и сейчас. На ней встречались четыре времени года, она терпела ночь, радовалась дню, предлагала сон и явь, боль, гнев, любовь и мир всем тварям, на ней обитающим, — так же, как поступает и нынче. Происходили роды, проживались жизни на этом свете, а затем наступала смерть. И все это не отличалось от того, что существует сегодня. Но все же некоторые вещи были совершенно другими.