Чтение онлайн

— Вот. Это все, — сказал он, нажав кнопку.

Слова провисели на экране не так долго, как обычно, передача произошла мгновенно. Может, открытый воздух обладал большей проводимостью функций Луча, а может, это было связано с малым количеством текста.

— Правда? — удивилась Грейнджер. — Вы закончили?

— Да, я закончил.

Она перегнулась через него и засунула Луч на место. Он учуял свежий пот из-под ее одежды.

— Что ж, — сказала она, — поехали.

Остаток пути они говорили немного. Главное они уже обсудили — или решили не обсуждать более, обоим не хотелось расставаться на неловкой ноте.

Поселение оазианцев завиднелось задолго до прибытия. В полуденном свете оно лучилось янтарем. Не такое уж величественное, но и не без красоты. Вот бы добавить церковный шпиль.

— Вы уверены, что справитесь? — спросила Грейнджер за милю до цели.

— Да, я уверен.

— Вы можете заболеть.

— Да, могу. Но едва ли умру.

— А если вам непременно захочется вернуться?

— Тогда Господь как-нибудь позаботится об этом.

Она несколько секунд пожевала губами, как будто рот ее был наполнен сухим хлебом.

— Следующий официальный визит — традиционный товарообмен — через пять дней, — сказала она убедительным, невыразительным профессиональным голосом. — Это пять здешних дней, не по вашим часам. Пять циклов восхода и заката. Триста… — она сверилась с часами на приборной панели, — триста шестьдесят часов с этого момента.

— Спасибо, — ответил он.

Казалось невежливым не записать эту сентенцию, хотя бы на ладони, но он определенно знал, что не способен просчитать триста шестьдесят часов в будущем, засыпая и просыпаясь в разных местах. Он будет принимать все как есть.

Когда они прибыли, поселение Си-два казалось покинутым, машина остановилась вдалеке от центральных строений, там же, где и раньше, — в месте, обозначенном белой звездой. Однако в этот раз строение было отмечено еще кое-чем. Огромной надписью, нарисованной свежей краской буквами в три фута вышиной.

«ДОБРО ПО ЖАЛОВАТЬ»

— Ух ты! — сказала Грейнджер. — Вот уж не знала, что они на такое способны.

Она выключила мотор и дернула рычажок, Питер вышел, достал рюкзак из багажника и закинул за спину, чтобы освободить руки. Он думал, как достойно попрощаться с Грейнджер — пожать руку, вежливо кивнуть, просто помахать рукой или как?

Прозрачные шторы, покрывающие ближайшую дверь, замерцали, а когда нити с бусами откинулись, выпустив фигуру в капюшоне, маленькую и торжественную, Питер не мог сказать, тот ли это человек, которого он встретил в первый раз. Он помнил одеяние оазианца голубым, а сейчас оно было пастельно-желтым. Сразу же за первым появился еще кто-то, раздвинув бусы мягкими перчатками. У этого мантия была бледно-зеленая.

Один за другим оазианцы появлялись в дверях. Все в капюшонах и перчатках, все изящно сложенные, все в одинаковых кожаных башмаках. Мантии одинакового покроя, но ни один цвет не повторялся. Розовый, сиреневый, оранжевый, желтый, коричневый, сероватый, лиловый, терракотовый, оранжево-розовый, арбузный, оливковый, медный, цвет мха, лавандовый, персиковый, бирюзовый.

Они шли и шли, уступая место вновь прибывшим, но держась плечом к плечу, как одна семья; за несколько минут набралось от шестидесяти до семидесяти душ, включая и маленьких созданий, — несомненно, это были дети. Лица у всех были прикрыты, но время от времени то там, то тут беловато-розовая припухлость плоти выглядывала из-под капюшонов.

Питер глядел на них в изумлении, голова слегка кружилась от возбуждения.

Оазианец из первого ряда обернулся к своему народу, поднял руку и дал сигнал.

— Облааааааааа… — запели они, высоко и чисто.

Гласная плыла пять, десять секунд без пауз, огромный общий выдох, державшийся так долго, что Питер воспринял его как абстрактный звук, не связанный ни с языком, ни с мелодией. Но потом появилась согласная, хотя тоже непонятная, и звук взлетел:

— …гаа-даааааать! Глаааааааааааас неэээээээээээ-жный тво-оооооооой для греээээээээээээш-ни-каааааааааааа спасеэээээээ-ньеэээээээээээ! [10]

В едином послушании энергичному жесту стоящего во главе оазианца они разом умолкли. Потом был один семидесятисильный глубокий вдох. Питер упал на колени, только сейчас признав гимн — антифон замшелого евангелизма, безвкусный архетип Армии спасения, краткое изложение всего, что он презирал, когда был юным панком, втягивая носом дорожки кокса на зассанных крышках общественных унитазов, и всего, что он отвергал как глупость, когда просыпался в луже застывшей блевотины, всего, что он полагал ничтожным, когда крал деньги из сумок проституток, всего, над чем он смеялся, как над чепухой, когда сам был ядовитым отходом космоса. Заблудшего привел домой…

Дирижер снова взмахнул. И снова грянул хор.

Питер висел в сетке между небом и землей, тело его облепили насекомые. Они не питались им, а просто использовали как место для посадки. Стоило ему потянуться или кашлянуть, комахи взлетали или прыгали куда-то, а потом возвращались. Он не возражал. Насекомые не щекотали его лапками. И не издавали ни звука.

Он бодрствовал уже несколько часов, подложив под голову вытянутую руку, так что его взгляд был как раз на уровне горизонта. Светало. Это было завершение долгой ночи, пятой его ночи среди оазианцев.

Строго говоря, сейчас он не был среди оазианцев. Он был один в своем импровизированном гамаке, высоко натянутом между двух столбов внутри церкви. Его нарождающейся церкви. Четыре стены, четыре опорные балки под открытым небом. Внутри ничего, кроме кое-каких инструментов, мотков бечевки, чанов с раствором и жаровен с горючим. Сейчас жаровни уже остыли, поблескивая рассветными бликами. Не пригодные ни для каких религиозных целей, они имели чисто утилитарную функцию — на протяжении долгой тьмы каждый рабочий «день» они разжигались, чтобы освещать рабочее место, и тушились после того, как последний оазианец уходил домой и «ое Пиер» собирался уединиться.

Его прихожане трудились не покладая рук, чтобы как можно скорее выстроить церковь, но сегодня их здесь не было, пока что не было. Питер полагал, что они все еще спали в своих домах. Спали оазианцы много, поскольку быстро выбивались из сил. Они работали час-другой, а затем, независимо от того, сделана работа или нет, отправлялись домой и какое-то время спали.

Питер вытянулся в гамаке, вспоминая, как выглядят оазианские ложа, и радуясь, что он сейчас не в одном из них. Ложа напоминали старинные ванны, вытесанные из вязкого, густого мха, легкого, как пробковое дерево. Ванны эти выстилались несколькими слоями похожей на хлопок материи, которая укутывала спящего в плотный, ворсистый кокон.

Триста часов назад, когда он падал от усталости после колоссального напряжения первого дня, Питеру предложили занять одно из таких лежбищ. Он согласился из уважения к гостеприимным хозяевам, и ему весьма церемонно пожелали долгих и сладких снов. Однако спать он не смог.

Во-первых, был день. Оазианцы не нуждаются в том, чтобы затемнять свои спальни, и спят, выставив кровати прямо под ярчайшие солнечные лучи. Зажмурившись от света, он залез в эту кровать, надеясь, что вот-вот потеряет сознание от изнеможения. К сожалению, кровать оказалась непригодна для сна. А вернее сказать — невыносима. Пушистые одеяла, очень скоро пропитавшись потом и атмосферными испарениями, принялись источать тошнотворный запах кокоса, а сама по себе ванна была ему чуть-чуть коротковата и узковата, хотя наверняка она была больше, чем стандартная модель. Питер подозревал, что ванну вырезали специально для него, и потому отчаянно старался приспособиться к ней.