Чтение онлайн

Она стояла на балконе, уставившись в кирпичную стену, которая окружала многоквартирный дом, где она жила, стену, увенчанную колючей проволокой и кусками битого стекла. Щеки у нее были мокрые.

— Прости меня, — сказал он.

Она нащупала его руку, и пальцы их сплелись.

— Я плачу от счастья, — объяснила она.

А солнце наконец позволило облакам укрыть себя, воздух посвежел, нежный ветерок гладил их по волосам.

— Это самый счастливый день в моей жизни.

— Боже благослови наше единение, oe Пиер, — обратился к нему кто-то.

Ослепленный светом, Питер неловко повернулся, чуть не вывалившись из гамака. На фоне восходящего солнца к нему приближался силуэт оазианца. Единственное, что Питер понял, — голос не принадлежал Любителю Иисуса-Пятьдесят Четыре, единственному, чей голос Питер умел отличать на слух, без дополнительных подсказок.

— Доброе утро, — ответил он.

«Боже благослови наше единение» означало именно это — и не больше. Оазианцы прибавляли Господнее благословение повсюду, что могло означать и то, что они понимают смысл благословения глубже большинства христиан, и то, что они не понимают его вовсе.

— Я иду роиь нашу ерковь опяь.

Две недели, проведенные среди этих людей, заострили слух Питера, он тотчас же сообразил, что гаерковь — это церковь. Он задумался над тем, с чем ассоциируется у него этот голос, и ему вспомнилась канареечно-желтая ряса.

— Любитель Иисуса-Пять?

— Да.

— Спасибо, что ты здесь.

— Для Бога я делаю ве, чо Он хоче, чо угодно, когда угодно.

Даже теперь, слушая Любителя-Пять, Питер недоумевал, что отличает этот голос от голоса ну, скажем, Любителя-Пятьдесят Четыре? Уж точно не звучание. Чудесного разнообразия тембров, к которому он привык на Земле и даже на базе СШИК, среди оазианцев не существовало вообще. Ни звучных баритонов или писклявых сопрано, ни сиплых контральто или нервных теноров. Ни яркости, ни тусклости, никаких оттенков, никаких эмоций — ни агрессии, ни стыда, ни sang-froid [12] или соблазнительности, ни высокомерия или униженности, ни свежести или печали. Может быть, он, невежественный чужеземец, и не мог уловить нюансы, но он был уверен, что на самом деле нюансов не было. Как если бы рассчитывать на то, что чайка, или дрозд, или пингвин будут криком отличаться от своих сородичей. Они для этого просто не приспособлены.

Но вот что оазианцы действительно могли — это использовать язык определенным образом. Например, Любитель Иисуса-Пятьдесят Четыре искусно избегал слов, которые не мог выговорить. Подобные ухищрения («на боковую» вместо «спать», «познавать» вместо «учиться» и тому подобные) делали его речь довольно эксцентричной, зато беглой, создавая иллюзию, что он свободно владеет инопланетным наречием. А вот Любитель Иисуса-Пять, напротив, и не думала избегать трудностей. Она просто пыталась разговаривать на общепринятом английском языке, и если попадались слова с большим количеством «с» или «т», ну что ж, значит, не повезло. К тому же она прилагала гораздо меньше усилий, чтобы говорить понятно, нежели некоторые ее соплеменники, — у нее не содрогались плечи, когда нужно было откашлять согласную, поэтому и понять ее порой было гораздо труднее.

Ее, у нее, ей. Почему он воспринимает ее как существо женского пола? Из-за канареечного одеяния? Или он действительно чувствует что-то на уровне скорее инстинктивном, не поддающемся анализу?

— Мы не много можем сделать, пока не придут остальные, — сказал он, высвобождаясь из гамака. — Можно было бы еще поспать.

— Я пронуья в ипуге. Ипуге, вдруг ы уйдешь.

— Уйду?

— ШИК придет егодня, — напомнила ему она. — Взяь ебя домой.

— База СШИК — не мой дом, — сказал он, застегивая сандалии.

Сидя на корточках, Питер оказался почти лицом к лицу с Любительницей Иисуса-Пять. Она была низковата для взрослой. И вправду ребенок, что ли? Да нет, вряд ли. А может, она глубокая старуха. Он понятия не имел. Он знал только, что она была очень прямолинейна, даже по оазианским меркам, что она могла работать всего минут двадцать-тридцать и часто отдыхала и что у нее были отношения с кем-то, кто не был Любителем Иисуса, и это было причиной ее печали — или того, что Питер принимал за печаль. Вообще-то, он не мог бы поклясться, что этот неверующий был ее кровным родичем. Возможно, это был ее друг. Да и с печалью — это его, Питера, собственные догадки, оазианцы же не плачут, не вздыхают, не закрывают лицо руками, значит она сказала нечто позволившее ему прийти к такому выводу.

Питер попытался припомнить еще что-нибудь о Любителе Иисуса-Пять, но не смог. К сожалению, так уж устроен человеческий мозг: он просеивает личные отношения и восприятия через сито памяти, оставляя только самые характерные, возможно, даже не самые важные моменты.

В самом деле, надо как можно больше записывать в следующий раз.

— ШИК забере ебя, — повторила Любитель Иисуса-Пять. — Я боюь, ы не вернешья.

Он вышел через брешь в стене, которой потом суждено стать дверью, и остановился в тени церкви, чтобы облегчиться прямо на землю. Моча была более насыщенного оранжевого цвета, нежели раньше, и он подумал, что, наверное, стал слишком мало пить. Оазианцы пили экономно, и он следовал их примеру. Один большой глоток из пластиковой фляжки сразу после пробуждения, несколько глотков через равные промежутки времени в течение рабочего дня — и все. Оазианцы безропотно наполняли его флягу, как только вода в ней подходила к концу, они проделывали неблизкий путь до поселка и обратно, а ему не хотелось причинять им лишнее беспокойство.

Они вообще превосходно заботились о нем. Такие исключительно закрытые люди, проводящие львиную долю своего времени по домам в тихих беседах среди друзей и сородичей, они тем не менее приняли его с распростертыми объятиями. Фигурально выражаясь. Они не были, что называется, душа нараспашку. Однако их добрые чувства к Питеру были несомненны. Каждый божий день, пока трудился на стройке, он то и дело видел мельком, как кто-то идет через кустарник, неся ему подарок. То блюдо жареных шариков, напоминающих самосы, то стакан какого-то теплого пряного соуса, то ломоть чего-то рассыпчатого и сладкого. Его, так сказать, коллеги-строители редко перекусывали на площадке, предпочитая традиционное домашнее питание, время от времени кто-то мог отщипнуть парочку лепестков белоцвета прямо с земли, если тот был молоденький и сочный. Однако приготовленное заранее угощение, эти маленькие подношения предназначались ему одному. Питер принимал их с непритворной благодарностью, поскольку постоянно испытывал голод.

Теперь уже меньше. Дабы не прослыть обжорой, он за эти триста шестьдесят с лишним часов научился резко ограничивать потребление калорий и вспомнил то, что усвоил давным-давно, еще в свои беспутные годы: человек может выжить и даже вести активную жизнь, потребляя минимум топлива. Если его вынуждают к этому обстоятельства. Или если он постоянно пьян и не заботится об этом. Или — как теперь — если вдохновенно трудится.

Когда он вернулся к Любителю Иисуса-Пять, та сидела на полу, опираясь спиной о стену. В такой позе подол ее рясы задрался и беззаботно выставил на свет божий ее худенькие бедра и то, что между ними. Питер мельком взглянул на ее наготу, и ему показалось, что он явственно увидел анус, но ничего похожего на гениталии там не оказалось.

— Ракажи мне еще из Книги ранных Новых Вещей, — попросила она.

«…Мужчину и женщину сотворил их», — пришло ему на ум.

— Вы знаете историю про Адама и Еву? — спросил он.

— Ве иории Книги благоловенны Гоподом. Ве они хороши.

— Да, но знаете ли вы эту? Слышали ее раньше?

— Давно, — призналась она. — еперь опяь.

— От Курцберга?

— Да.

— А почему Курцберг сам не остался здесь, чтобы рассказать вам эту историю снова?

Питер задавал этот вопрос в самых разных вариациях с тех самых пор, как прибыл в поселение. И до сих пор не добился вразумительного ответа.