Чтение онлайн

— В пятницу и субботу вы там еще были?

— Да. Уехали в понедельник.

— Так. Пятница, 2 мая — день Благоверных князей Бориса и Глеба. Суббота — еще лучше, день преподобного Феодосия Печерского, игумена первой нашей, Киево-Печерской лавры. Неужто, отец Лавр это дело не отметил.

— Почему? Отметил. Литургия была, пели заметно больше.

— А так, чтоб из города народу привалило человек сто в белых одеждах?

— Нет, этого не видал.

— До города там далеко?

— Верста с четвертью. Полчаса пешком.

— И никто не пришел? Получается тут у нас общежительная пустынь закрытого типа. И общежительность — не защита от греха, а всеобщий надзор. А за счет чего они там живут?

— То есть, как? — не понял Глухов.

— Ну, в некоторых монастырях монахи с рассвета до заката сеют пшеницу, косят, жнут, мелят муку, пекут куличи на продажу, откармливают свиней, разводят овощи, держат пасеки. Этим добывают пропитание. Главные, уважаемые монастыри могут обходиться подаянием, пожертвованиями сильных и богатых. В захудалых монастырях случаются голодные годы, повышается смертность. Тогда и путников на постой не пускают, — самим есть нечего. Монахи ходят по деревням побираться ради Христа. Иногда переодеваются в мирскую одежку и грабят на большой дороге. А эти чем живут? — повторил вопрос Федя.

— Черт их знает. Кроме ухода за лошадьми, ни в каких трудах не замечены. Морды у всех сытые. Жертвователей тоже мы не видели, но может, просто не успели повидать.

— Основные пожертвования как раз и делаются в праздники такого масштаба, как Борисоглебские. Теперь скажи, Иван, какие там стены?

— В основном, деревянные, бревенчатые. Заостренные бревна в обхват толщиной врыты на сажень очень плотно — ни щелки. Высота везде сажени по две, не перемахнешь. Каменная только стена с въездными воротами со стороны Ярославля — всего аршин сорок. Со стороны Волги вообще стены нет, но там очень крутой обрыв.

— Ты точно знаешь, что нет проходной щели?

— Точно. Младшие монашки даже в лес за грибами ходят через главные ворота. Уж пацаны нашли бы ход, если б он был.

— Поэтому больше стен и не строят… — вслух подумал Федор.

Время было ночное, тянулось незаметно. Измерять его приходилось не ходом солнца, не мельтешней людей на площадях, а скоростью опустошения бутылок. А это, как известно, мера ненадежная.

Тем не менее, вино закончилось совершенно, и рассвет наступил вовремя. Филимонов убрел подышать. Сомов с Егором валялись на соломе в одной из маленьких каморок за очагом, где обычно отлеживались рваные до костей подследственные.

В узком кругу Федя, Прохор и Глухов стали вырабатывать линию поведения на ближайшие дни. Это было очень важно в связи с возможной слежкой. Глухов рассуждал так: если заговор Никандра — реальность, то он тянется в Москву. А значит здесь, среди московских иерархов, игуменов, простых монахов понатыкано людей архиепископа. Как ни достоверно изображал Глухов свою прожектерскую работу, а могли его по команде Никандра проверять и здесь. Решили обозначить портовое строительство каким-нибудь публичным актом.

Что касается печатников (о которых вспоминалось со скукой), то сведений было слишком мало. Вроде, в Ростове их видели, но достоверных следов Глухов не обнаружил. Федор предложил пока использовать идею книгопечати для общения с царем. Будто бы работа по этому делу продолжается, нужно поехать туда-то и туда-то, денег нужно столько-то, и так далее.

Глухов заявил, что без тонкого проникновения ни книжное, ни церковное дело не разберешь. Следовало послать кого-нибудь свежего, неизвестного, но надежного в Ростов и окрестности, потихоньку провести разведку.

Долго думали, наконец, Федор вспомнил:

— Есть у меня пара ребят в Сретенке, — Архип и Данила. Они мирские послушники, постригаться пока не собираются, а нам бы лучше черных монахов. Но попробовать можно.

Вернулся Филимонов и, будто никуда не уходил, сказал о главном:

— Вы, ребята, царя не взболтайте. Дело это дрянное, кровавое. Много мы тут напьемся и наедимся. Нужно тысячу раз взвесить, прежде чем докладывать. Пусть пройдет лишнее время и наступит правильный миг.

— Что за миг такой?

— Я вам точно объяснить не могу. Это когда много думаешь над делом, долго сомневаешься, и проходит пустое, бесполезное время. Его не жалко, — толку с него никакого. И вдруг наступает миг. Ты понимаешь: нужно делать так! Тогда кончай думать и делай, как знаешь, — получится правильно! Вот и будет тебе «правильный миг».

Филимонов ушел окончательно, Глухов отправился к себе в Белый город отсыпаться, а Федя и Прошка застыли под прохладной стеночкой в лучах восходящего солнца. Ложиться смысла не было. Сегодня государь собирался вставать в восьмом часу, и юным царедворцам полагалось присутствовать при одевании.

Последними полуподвал покинули восставшие из соломы Егор и Сомов. Данила потащил Егора на псарню, «познакомить с государыней Марьей». Они с трудом переставляли спутанные ноги, но языками мололи отвязано.

— Государь уж год как вдов! — выкрикивал Сомов.

— А уж мужик, так мужик! — неопределенно соглашался Егор.

— Но кобелей-то мы к ней не подпускали — подбирали породу, — «шептал» на всю Соборную площадь Сомов. Он что-то сказал палачу на ухо, и Егор отшатнулся от собутыльника, перекрестился на Успенские врата, замер оторопело.

— А ты сомневался, от кого у Машки дети! — прикончил Сомов.

Прохор убежал караулить пробуждение царя. Федя сидел на солнышке и думал.

Надвигалось что-то большое, грозное, страшное. Так бывает в иные дни, когда после ругани на неправду бытия, вдруг понимаешь: вот-вот и будет еще хуже! И бабы начинают блажить: «Лишь бы не было войны!», проклятый тиран кажется отцом родным, его гнилая родня и продажное правительство — милыми друзьями и соседями. Потому что на них, а с ними и на тебя, идут люди страшные, темные, чужие. И уж какую правду они будут устанавливать, какой закон утверждать, каким богам молиться? — неважно. Это не твоя правда, не твой закон, чужие боги. Потому что любая правда оказывается враньем, любой закон исполняется топором, любые боги не вечны. И может быть потом, когда-нибудь, кому-то будет лучше, чем тебе сейчас, но тебе-то что? Тебя-то ради этого будущего счастья уже сегодня надо убить.

Вот, такие и приходят. Хотят прийти.

Сказать царю прямо — нельзя. Не поверит.

Это страшное, черное, крестовое прикрыто золочеными ризами, украшено художниками, воспето поэтами. Полторы тысячи лет люди верят в это. Видят, что пусто, — верят, что полно. Знают, что больно, — верят, что сладко. Вера и знание — самые страшные враги.

Можно вывалить доказательства. Царь воспламенится. Спалит десяток-другой Крестовых. И сразу во всех приходах завопят, что он безумен. Начнут пророчить гибель царства, смерть детей, и царь ужаснется своему «немилосердию», раскается, припомнит, кто его подучил. И тогда конец. А Крестовые встанут с новой силой.