Чтение онлайн

– Я знаю, что мать тебя отпустила, – Святослав нахмурился. В душе его досада мешалась с невольным восхищением, и он не знал, что делать с этой смесью. – И я еще тогда понял… – он вспомнил тот день, когда было решил взять ее в жены, – что тебя в покое не оставят, пусть даже и с ключами. Женишки найдутся…

– Мои дети будут княжить, – твердо, как о решенном деле, сказала Малуша. – А где и какого отца род продолжат…

– Уж не Етона ли ты себе в мужья назначила? – презрительно хмыкнул Святослав.

От невольной ревности Етон сейчас казался ему гадким, как червь.

– Я могла бы с Етоном уйти. – Малуша бросила на него взгляд из-под ресниц. – Он звал меня с собой ночью, как бежать задумал.

– Что же ты с ним не пошла?

– Кто он такой – пес наряженный, чтобы я с ним пошла? Он не князь. А меня только истинный князь достоин.

Святослав медленно встал, бросив шапку на лавку, и подошел к ней. Малуша тоже встала и спокойно ждала, не сводя глаз с его лица. Сейчас оно выражало досаду, но все равно казалось ей прекраснее солнца. Эти высокие скулы, слегка вздернутый, обычный славянский нос – наследство материнских бабок, – голубые глаза, густые брови. Светлые волосы, будто мягкое золото. А главное, та внутренняя сила, которая делала неважными черты лица. Благодаря матери Святослав был миловиднее своего отца, но эта внутренняя сила, которая превыше внешности, роднила их. Для Малуши эти черты с самого детства олицетворяли княжескую власть. Он тот, кто принял на плечи весь этот груз с тринадцатилетнего возраста. И рос, восходя над Русью, как солнце, впивая всю ее мощь и славу. С каждым его шагом к ней в душе ее ширилось ликование. Вот теперь он поистине оценил ее. Когда понял, что она – не служанка, а Заря ясная, наконец-то сбросившая оковы темных туч.

Святослав встал к ней почти вплотную, и Малуша сама удивилась, обнаружив, что уступает ему ростом всего на полголовы. Наконец она выросла – проявилось наследие высокой Предславы.

– Я ведь матери еще тогда сказал – не я, так другой кто, – Святослав тоже это отметил и смерил взглядом ее уже сформировавшуюся, женственную фигуру. – Так лучше я, чем кто другой. Что скажешь?

– Я уж сказала. – Малуша прямо смотрела ему в глаза, и пристальный, внимательный взгляд этих голубых глаз наполнял ее пьянящим ощущением их равенства. – Только ты один… достоин владеть мной. Возьми меня в жены – и я любить тебя буду, как Заря Утренняя любит Солнце Красное. Как одно солнце на небе… так и я иного солнца не ведаю, кроме тебя.

Святослав склонился к ее лицу и медленно поцеловал в губы. Малуша содрогнулась – несколько лет все существо ее жадно стремилось к этому поцелую, и он был для нее как первая молния, что вдохнула жизнь в белый свет. Она прильнула к Святославу, хотела обнять его за шею, но наткнулась на чешуйки клибаниона и засмеялась.

Святослав тоже засмеялся, отодвинулся от нее, по привычке огляделся, отыскивая оружничего. Но потом понял, что лишние люди тут сейчас ни к чему, и сам взялся за ремни на боку…

Адальберт приветствует вечную и драгоценную возлюбленную свою сестру Бертруду

Вот и снова я вспоминаю любезного нам с тобой Валахфрида, и увы, именно эти скорбные его строки наилучшим образом описывают горестное мое положение. Как далек я в моем изгнании от истинной моей родины, где пребываешь ты, и как велики мои страдания!

Но господь не отвернулся от меня – сегодня мы снова пускаемся в дорогу, я и мои спутники, кроме бедного, доброго нашего дьякона, отца Медельгера. С сокрушенным печалью сердцем покинули мы его одинокую могилу в этой дикой стране, – погребенного среди язычников, в соседстве с разбойником, будто сам Христос. Порой закрадывается мне мысль – уж не вызвал ли я чем-то неудовольствие возлюбленного моего брата, архиепископа Вильгельма, что он отправил меня в эти варварские края, где я вопреки своим стараниям не преуспел ни в чем, едва не был убит, потерял спутников, претерпел всяческие страдания и лишения… Но не стоит более об этом – иначе ты подумаешь, драгоценная моя роза, будто я ропщу. А это уж никак не пристало тому, кто только и живет надеждой на скорую нашу встречу.

Однако все события последних месяцев навели меня на печальное подозрение – видно, воля божья предназначила меня для более долгого искуса, чем я, в греховной моей слабости, надеялся. Все эти четыре года – если быть точным, то четыре года, два месяца и шестнадцать дней, – с тех пор как Господу было угодно забрать твою чистую душу на небеса, дабы ты, истинный ангел, украсила собой собрание ангелов перед Его престолом, не покидала меня уверенность, что мы расстались на совсем недолгий срок. Ты знаешь, как я любил тебя с тех пор, как в шестнадцать лет впервые увидел – тебя, двенадцатилетнюю, в саду твоего дяди, диакона Гаспальда. Неколебима была моя верность в замке души. Горе внезапной потери сокрушило бы меня, лишило бы рассудка и самой жизни, если бы Господь не послал мне это утешение – ожидание новой скорой встречи. С тех пор каждый шаг мой, который я делал, я делал для тебя. А поскольку шаги монаха к райской обители шире и вернее, то я и поступил в братство Святого Максимина. Не раз во время этой моей поездки, как ты знаешь, обстоятельства наполняли меня уверенностью, что теперь мне остался до тебя один лишь шаг, один – тот, что вознесет меня от земли в небеса и подарит венец мученика за веру. Но только ради тебя он и был мне ценен – чтобы скорее узреть вновь твое ангельское личико, ибо где же и пребывать такому совершенству, как ты, слишком прекрасному для земли, если не среди ангелов?

Но теперь печаль полнит мое средце. Господь столько раз подводил меня к самой грани смерти, но суровой рукой отводил назад, едва дав бросить взгляд в ее мрачные глубины. И теперь томит меня предчувствие, что не так уж скоро воля Его даст мне увидеть тебя. Сохранив мне жизнь в такие часы, когда, казалось бы, это уж невозможно, Он явно предназначил меня для более долгой жизни. И мне еще предстоит поговорить с братом моим, архиепископом Вильгельмом, за какие такие мои грехи он обременил меня этой злополучной миссией…

Но довольно об этом. Несколько дней назад в эту глушь, где мы оправлялись от ран, примчался сам король Святослав. Признаться, мы сильно испугались, что он хочет сокрушить нас, а жену свою, добродетельную королеву Горяну, увезти назад. Но ничего этого не случилось. Вчера король уехал куда-то на восток, увозя с собой молодую девушку, служанку своей матери, которую похитили какие-то разбойники. Она в родстве с королевой Горяной, но та сказала, что отрекается от нее, дабы не отяготить душу свою грехом. Ну а сегодня мы с нашими прежними спутниками едем наконец-то далее на запад. Идет снег, стало холоднее, зато вся грязь замерзла, и мы продвигаемся вперед довольно бодро. Брат герцога Мстислава обещает доставить нас до границ моравов, а те, как христиане, помогут нам попасть в Баварию. Надеюсь, Рождество Господне я буду справлять уже в таком месте, где есть христианский храм. До весны я уж верно буду во Франконовурте, а после отвезу госпожу Горяну в Кведлинбург, ибо теперь я отвечаю за нее перед Господом, как истинный брат. А что до скорбей наших… Тот христианин, кто не страшится скорбей, но радуется им, ибо от скорби происходит терпение, от терпения опытность, от опытности надежда на милость божию. Господь переплавляет нас, искушает и очищает в горниле огненном, подобно золоту и серебру. Ты испытал нас, Боже, говорит псалмопевец, переплавил нас, как переплавляют серебро… Мы вошли в огонь и в воду, и Ты вывел нас на свободу [550] .

Теперь я знаю, что путь мой к тебе в райскую обитель будет долгим, лучисто-прекрасная, благоверная моя овечка. Но путь христианина – путь любви, ибо Бог есть любовь. Соединенные этой любовью, мы не убоимся горнила бед и океана времени. И тогда сами апостолы, судьи наши, будут просить Господа, чтобы ты и я венчались с ними в вечности, что удостоит нам дать сам Господь наш, Который со Отцом и Святым Духом живет и царствует во веки веков. Аминь [551] .

Святослав с дружиной вернулся в Киев из гощения за несколько дней до Карачуна. Еще со времен Олега Вещего сложился обычай, по которому князь киевский до Карачуна объезжал южную половину земли Полянской – ниже Киева по Днепру, встречал солоноворот в стольном городе, а после Карачуна отправлялся на север, с заездом в Чернигов и Любеч. Люди волновались: если князь не вернется вовремя, самые важные годовые жертвы будет приносить уже кто-то другой. Бояре и старейшины из некрещеных уже собрались и решили, что князя заменит воевода Мистина Свенельдич, как самый знатный и удачливый человек после князя. Эта почетная обязанность Мистине доставалась далеко не в первый раз за последние лет двадцать – он исполнял ее еще тогда, когда из гощения вовремя не успевал воротиться князь Ингвар. Иметь своего доверенного человека «вторым после князя» Эльге было удобно, поэтому она вовсе не сетовала на то, что Мистина не желает креститься вслед за ней.