Чтение онлайн

– Оборотилась бы жабой – я б ее в горшочке привез. Не делась она никуда. Лежит в норе своей. Хорошо так лежит, красиво, ручки сложены. Только глаза открыты и шея сломана. Холодная уже.

Мистина негромко просвистел.

– Ётуна мать! – высказался Лют.

– А что в норе?

– Перевернуто все.

– И что?

– Ничего. Тряпье бабье, всякая ветошь. Сушеных жаб не нашел, но щепки есть. У Молчуна, можешь глянуть: те, не те?

Альв помолчал, оглядел полные любопытства лица в гриднице: своих отроков и захожих киян.

«Еще что-то»? – глазами спросил Мистина.

И по взгляду Альва понял: есть. Но не подал вида, а небрежно кивнул, встал и вышел из гридницы, будто наскучив этим пустым делом.

Через какое-то время Альв тоже прошел в жилую избу.

– Эти, которые, только в избе искали, – сказал он то, о чем умолчал в гриднице. Много объяснять не приходилось: они слишком хорошо друг друга знали. – Жаб сушеных, может, нашли. Больше нигде не догадались, а может, времени не было. Баба лежит еще с ночи, видать, шарили в темноте, огня зажечь не посмели. А мы в курятнике поискали, днем-то видно, где под сеном копали недавно. Нашли горшок серебра – полгоршка то есть. Горшок сам у Гисмунда, взяли на всякий случай, потом отдадим Красену, ему ее наследки полагаются. А в горшке вот что.

Альв вынул что-то из кожаной сумочки на поясе и на раскрытой ладони протянул Мистине, повернув к свету из оконца.

Мистина глянул и еще раз просвистел.

Две неровные половинки разрубленной монеты. Сразу видно – не шеляг из сарацинских стран, что-то иное, редкостное. Серебро светлое, печать четкая, не вытертая до неузнаваемости, как это бывает с шелягами, что по сто лет, бывает, ходят по рукам, совершают длиннющие путешествия на верблюдах и санях, в лодьях и на кораблях, прежде чем осесть в виде поклажи [645] под корягой в лесу у кривичей или в горшке под кучей камней на поле в Свеаланде.

Мистина взял один обломок, перевернул, потом второй, соединил их вместе.

На него глянул равноконечный крест, окруженный четырьмя точками – таким помечает свои денарии наияснейший император Оттон…

Оставив разрубленный денарий Мистине, Альв с теми же отроками почти сразу поехал на Олегову гору, на Святославов двор. Там ничего не изменилось: ждали Жельку, но она не явилась, убравшись куда-то из дома. Добровой рассказал, что померла Красенова мать – прибежали ее соседки. В избе, говорят, все вверх дном перевернуто…

– Я был там, – объявил Альв Святославу и его приближенным. – Мстислав Свенельдич послал у бабки выспросить насчет этого дела. Застали мы ее живой, но уже чуть. Сказала, невидимцы [646] ее давят, те, что служили ей. Сказала, невидимцы все у нее работы требовали. Спосылала она их леса стоячего ломать, щепки ей приносить. Щепки мы нашли. – Альв развернул тряпку и показал несколько крупных щепок с острыми концами, взятыми из обломанного ветром ствола. – Сказала напоследок, что она Вуефасту жаб подбросила – чтобы невидимцам работы дать. А как работа кончилась, они ее саму и удавили. Щепки те же, что были с жабами, от того же ствола. Пусть Вуефаст с женой посмотрят, да и делу конец.

Его выслушали в изумленной тишине, потом поднялся шум. Одни возмущались, что злодейкой оказалась мать одного из гридей – сам Красен ушел к покойнице, – другие радовались, что дело выяснено и закончено, из своих больше никто не пострадает.

Мгновенно новость разлетелась по городу. Несколько баб-ведуний пришли прибрать тело Плыни и навести порядок в доме. Вокруг несколько дней толпились любопытные: хоть издали поглядеть на избенку такой могучей ведуньи, что не побоялась на боярский дом чары наводить.

Правена несколько дней жила в постоянной тревоге: не выплывет ли ее поход к Свенельдичу. Беспокоилась про себя, не его ли люди удавили бабку – не хотелось бы быть к этому причастной, хотя и жалеть Плынь у нее причин не имелось. Те же мысли ходили и в гридьбе: мол, призналась бабка, как за нее крепко взялись, а там Свенельдич-старший велел со зла за дочь удавить ее. Но Вуефаст говорил: за такую лихоту сам бы я удавил, доведись мне ее живой застать. И Святослав, не желая раздора между своими людьми, пресекал такие разговоры. Дошло до того, что Желька повинилась перед Славчей: дескать, то бабка, жаба старая, на нее затмение ума навела, вот она и возвела напраслину. А чего же легче, чем валить все вины на старую колдунью, к тому же мертвую?

– Я вот одного не пойму, – сказал как-то Асмунд, наведавшись к Эльге. – Откуда бабка про греческого беса проведала и кто ее писать по-гречески научил?

– Может, сам бес? – ответил ему Мистина. – Явился и научил.

Но Асмунд, двадцать пять лет его знавший, по непроницаемым глазам своего зятя угадывал: тот уже знает больше, чем говорит.

– Что за чудеса у нас завелись?

– Что именно видится тебе чудесным, моя госпожа? – Мистина подошел к Эльге, вставшей ему навстречу, и поцеловал в висок.

– Бабу удавили бесы, но перед тем она успела повиниться! – Эльга смотрела на Мистину строгим взглядом, но за строгостью пряталась явная тревога. – Это же не он… не Альв?

– Нет. У бабы была сломана шея, когда он ее нашел.

– Ох! – Эльга прижала пальцы ко рту. – Это кто же?

– Не иначе как бес Ортомидий, – серьезно ответил Мистина.

– На торгу разиням заливай! Но как же она тогда винилась? Со сломанной шеей?

– Это дело нужно похоронить поскорее, вместе с бабкой, чтобы больше болтовни об этом не было. Бабка повинилась – и добро на том [647] . – Мистина развел руками.

– Так ты сам все придумал? Но кто же тогда ее упокоил?

– Не знаю. Альв сказал, свернули шею бабе чисто, умело, побоев больше никаких. Боюсь, как бы Красен не проведал. Кого удавили, а кому шею свернули – он отличит, не дитя. Только и надежды, что его сыновнее почтение удержит, осматривать не будет. Я туда первыми Забироху с Улеей послал, чтобы тело обмыли и одели, а другие чтоб ее не трогали.

– Но почему ты хочешь это скрыть? – Эльга заглянула ему в глаза, не понимая, с чего Мистина так решительно гасит все замятню. – Это ради… Гримкеля? Чтобы его вдову не мурыжили и имя его честное не трепали?

Мистина глубоко вздохнул и прошелся по избе – таким же неслышным, как у рыси, шагом, не отяжелевшим с годами.

– Был бы Гримкель жив, он бы свою ораву бесячью придержал бы… Но не только ради него. Вот еще что есть.

Подойдя к Эльге, Мистина вынул из угорской сумочки на поясе что-то маленькое и положил ей на колени.

– Это что? – Эльга взяла в руки два кусочка светлого серебра.

– У бабки нашли, в горшке было зарыто. Сверху лежало. Об этом никто не знает, кроме Альва и меня.