Чтение онлайн

– Не сомневаюсь, что так и будет, дорогой Зенон! – отвечал ему Феофан. – Но я уверен, что скифы скрытно наблюдают за нами. И если они увидят, что хотя бы часть хеландий снялась с места и отошла назад, то могут немедленно начать новый прорыв.

– Они не посмеют! Они теперь знают, что такое «влажный огонь»!

– Ветер меняется! – предостерегал кентарх Иоанн. – И погода может измениться. При переменчивом ветре, при волне «влажный огонь» использовать нельзя – мы сожжем сами себя. А без него мы не сможем отбить нападение скифов – даже и сейчас их, увы, почти в десять раз больше, чем нас.

– Наша главная задача – защитить Великий Город, – говорил Феофан. – И мы не сдвинемся с места, пока не убедимся, что скифы или ушли от пролива, или разбиты фемными войсками.

– Да где эти фемные войска? – в досаде восклицал Зенон.

Феофан мог только развести руками: о фемных войсках надо было спрашивать стратигов фем Оптиматы и Фракия [177] . Ночами ему не спалось, а днем он считал нужным быть на глазах у стратиотов, поэтому постоянно не высыпался и осунулся. Даже, кажется, успел похудеть и со смесью удовлетворения и огорчения думал: еще неделя такой жизни, и на него без труда налезет любой клибанион из сокровищницы. Если останутся силы держаться на ногах под таким количеством позолоченного железа. За трое суток Феофан, непривычный к походным условиям и житейским лишениям, подустал от жизни на корабле – здесь не приятные и удобные палаты его столичного дворца, – но крепился. Василевс, Великий Город и сама Богоматерь избрали его, а исполнять порученные небесными стратигами задачи всегда трудно… Закрывая усталые глаза, он видел перед собой Святую Деву и воодушевлялся мыслью о том, что он – лишь воин высшего стратига. А когда сама Дева воинствует, стыдно поддаваться слабости.

Шла пятая ночь после битвы в проливе. Стоя на корме своей хеландии, патрикий Феофан поднял веки и вздрогнул. Вдали в черноте над Босфором пылало такое огромное пламя, будто загорелся разом сам Константинополь…

– Чем бы все это ни кончилось, об этом мы будем помнить всегда, – говорил своим людям «морской конунг» Хавстейн, последний из оставшихся при Ингваре наемников. – На зимовке на Готланде, в палатах Бьёрна конунга на Адельсё или за столом у самого Одина – об этом всегда будет приятно рассказать и любопытно послушать. Это войдет в мою сагу. Ведь что ты за человек, если о тебе даже саги нет?

До сих пор ни в одной из бесчисленных саг, сложенных о древних конунгах и прославленных витязях, не говорилось о подобном. Все знают о конунге Хаки, что приказал положить себя, раненого, на корабль и сам повел его, горящий, в море. Многие вожди из тех, что при жизни возглавляли корабельную дружину, уходили на тот свет на своем старом дреки, с накопленным добром, жертвенными животными, наложницей в наряде не хуже, чем у королевы, и с любимыми рабами.

Но никто еще на памяти Хавстейна не видел такого – чтобы на общий погребальный костер было возложено сразу двадцать два скутара.

Два дня здесь трудились, не жалея плеч, несколько сотен здоровых мужчин. Те скутары, что после битвы пристали у Иерона, вытащили на берег неподалеку от заставы – кроме одного, самого маленького. На песчаной площадке их установили в два ряда – сперва четырнадцать, вплотную друг к другу, заполнив хворостом, соломой и прочим горючим мусором, потом помост из жердей и плетня, потом второй ряд из восьми скутаров. Под жарким греческим солнцем просмоленные днища быстро сохли. В скутары верхнего ряда поместили мертвецов – тех, кто не вышел живым из битвы, тех, кто умер от ран уже на заставе, с десяток погибших при набегах на греческие селения и монастыри. Это давно полагалось сделать: пролежав пять дней в жаре греческого лета, мертвые вонью разлагающейся плоти взывали о скорейшем погребении. Тучи черных мух своим жужжанием напоминали о том же.

С каждым покойником уложили все бывшее при нем имущество. Зарезали свиней, коз и овец из добычи и устроили в последний вечер прощальный пир, объединяющий живых и мертвых. На каждый скутар верхнего ряда пришлось по десятку мертвецов, и на каждый Ингвар велел поместить женщину – посмертный дар воинам. Пленниц уже набралось в стане больше десятка, но брать их с собой не имело смысла – и места в лодьях лишнего нет, и хлопотно.

Держанович заварил сон-травы, нашептал отвар тайным словом, полученным от матери. Глядя на него, Мистина думал: парня надо беречь. Он не просто имеет хорошую память и ловкие руки, чтобы собирать травы, готовить отвары и смешивать мази. Он делает это с душой и умеет пробудить дух зелья. В первую же ночь Мистина привез к Ингвару двоих опытных дружинных лечцов, и они, осмотрев раны князя, признали, что Колояр сделал все возможное наилучшим образом. Сказывается происхождение: этот рослый кудрявый парень, по виду точно такой же, как тысячи других, происходит от двух княжеских родов: полоцкого и ловацкого. Его отец был князем, мать – княгиней. Отрок смел, неглуп, способен не теряться в опасности и мог бы прославиться в дружине. Но у него дух и руки волхва. Представляя это по себе, Мистина отмечал: надо присматривать, чтобы не убили слишком рано. Может вырасти большой человек… Нашел же он «белужий камень», который стоит в золоте столько, сколько сам весит. Таких подарков боги не посылают кому попало.

Восемь греческих пленниц – молодых женщин со связанными руками – стояли на коленях в ряд перед скутарами. За несколько суток плена их платья разорвались и загрязнились, волосы испачкались и спутались, покрывала потерялись. Нынче утром им велели вымыться и выдали каждой новое платье – из добычи. Колояр принес несколько гребней, тоже захваченных где-то в селениях. Тем из женщин, кто настолько отупел от испытаний, что не мог за собой поухаживать, сам расчесал волосы. При этом ласково утешал несчастных, обещая им вскоре всяческие радости на том свете, свидания с родными.

Пленницы, конечно, не понимали той смеси славянских и норманнских слов, на которой говорил выросший при киевской дружине Колояр, но сам его голос и ласковые касания рук успокаивали их, и они безропотно принимали чаши с чародейным настоем, который уже навсегда лишит их возможности страдать.

– Василев урание, параклитэ, то пнэвма тис алифьас [178] , – бормотали они, видя за близкой гранью смерти врата рая и зеленый сад в цветах и плодах…

Держанович сам набрал близ Иерона цветов и свил восемь венков, и благодаря его трудам посмертные спутницы павших были подготовлены как нельзя лучше. Когда дружина начала собираться, они стояли на коленях перед своими новыми властителями, красивые и спокойные. Только губы продолжали шевелиться: «Патэр имон о эн тис уранис» [179] …

В скутарах лежали обжаренные части туш, стояли амфоры с вином: великий Один увидит, что эти люди недаром сходили на Греческое царство. Слишком обгоревшие тела были покрыты плащами целиком.

Ингвар пока не мог встать, но его вынесли на площадку, чтобы вождь проводил своих бойцов. За пять суток на его щеках отросла рыжеватая щетина, обожженная кожа подживала, и сейчас князь был уже почти похож на себя, только выглядел изможденным.

– Вы, братья мои, придете к Отцу Ратей, как подобает прославленным воинам, – говорил Ингвар, глядя на крепость из погребальных судов. – При вас будет добыча и женщины. А если кто посмеет упрекнуть вас, то вы сперва сами дадите ему в челюсть, а потом я подойду и добавлю, – с мрачноватой уверенностью обещал он. – А вы, – он обернулся к напряженно слушавшей его дружине, – те, кто остается и будет продолжать поход, – докажите грекам, что сила не во мне, вашем князе. Сила – в вас, во всей руси. Раз уж мы пришли, то не уйдем, не добившись того, что нам нужно. И грекам придется с нами считаться.

Приносить жертвы взялись Хавстейн, привыкший быть жрецом для своей дружины, и, само собой, Мистина. Как делаются такие вещи, все хорошо знали. Вот лишь столь крупного жертвоприношения никто в дружине еще не видел.

Когда умер Олег Вещий, Мистине было двенадцать лет, и отец привел их с Ингваром на погребение. Ингвару было десять – может, для ребенка это зрелище не вполне подходило, но Свенельд рассудил, что будущий князь должен увидеть и запомнить, как белый свет прощался с тем, кто создал и прославил державу русов. С Олегом отправляли на тот свет двух молодых рабынь. Тогда на погребальную краду поднялась жрица Марены – Мара – с двумя помощницами. Она велела положить рабынь на бок по сторонам тела их господина; на шею каждой накинули по две веревки с петлями, и по знаку Мары двое мужчин дернули за петли. Двенадцатилетний Мистина кривился и морщился, с отвращением глядя, как старуха по три раза бьет ножом между ребрами, отчего тело жертвы дергается, а кровь хлещет во все стороны, заливая и покойника, и все его добро, и лодью. Хорошо еще, что петли на горле не давали несчастным кричать… Очень неудобно, как он тогда уже отметил, душить и резать женщину, лежащую на боку.

Сейчас они с Хавстейном подошли к делу как мужчины. Двое хирдманов поднимали очередную гречанку на ноги; Хавстейн заходил к ней за спину и накидывал на горло ременную петлю, намотав концы на кулаки; тело ее приподнималось и вытягивалось. Мистина наносил быстрый и сильный удар скрамом снизу под ребра, и одновременно Хавстейн совершал стремительный рывок концами ремня. И пленница мгновенно оказывалась мертва, убитая сразу двумя способами, как и положено для жертвы. Хирдманы поднимали тело и перекладывали в скутар, а Хавстейн и Мистина переходили к следующей.