Чтение онлайн

Одна, вторая, третья… Восьмая. Все было кончено очень быстро. Лишь сойдя с помоста, Мистина глянул на себя. Хавстейн стоял у пленниц за спиной, поэтому остался почти чистым, но именно на Мистину била струя горячей крови, когда он выдергивал скрам… К двадцати пяти годам сын воеводы имел так хорошо поставленный удар, что никакой старой Маре, за жизнь убившей десятки посмертных спутниц, за ним было не угнаться. Но сейчас у него кружилась голова, стучали зубы, скрамасакс с белой костяной рукоятью дрожал в руке. Потоки крови сохли на коже обнаженного торса, и Мистина не удивлялся ужасу в беглых взглядах отроков. Он и сам чувствовал себя не человеком, а лишь ножом в руке Марены, и старался ни с кем не встречаться глазами, не шутя опасаясь, что сейчас может ненароком убить взглядом. Не ощущал земли под ногами, все вокруг видел ясно, но как будто из огромного далека. И звуки белого света почему-то доходили до него очень плохо.

«Заиграешься!» – вспоминалось ему весьма уместное предупреждение побратима.

И да, мог заиграться. Но кто-то же ведь должен это делать – в походе нет старух-жриц, служительниц Марены и Кощея. И сейчас на нем был торсхаммер – защита от сил смерти, в чьи объятия он уже слишком смело погружался.

Поджигать приготовленный костер не стали. Взошедшим на борт предстояло еще немного подождать отплытия. Совсем немного – лишь до полуночи.

– Что там происходит? – полушепотом, пытаясь не выдать подчиненным своего волнения, восклицал Феофан. – Ты можешь мне объяснить? Они что – запалили сам Город?

– Нет, стратиг, не волнуйся, – успокаивал кентарх Иоанн, но без особой уверенности. – Клянусь головой Святой Девы…

Весь страт собрался на корме, даже дозорные на носу и бортах то и дело оглядывались. Сыпались предположения – одно хуже другого.

– Скифы сожгли храм Архангела Михаила!

– Какой храм, один храм не может так гореть! Это целый город, наверное, Неаполь!

– Это леса под Неаполем!

– Господи, помилуй!

Ночью невозможно было понять, насколько близко находится пламя, и поэтому не удавалось уверенно определить, насколько оно велико. Но это был не просто костер и даже не горящий дом – нечто большее.

– Сдается мне, это Иерон или что-то близ него, – высказался Василиск, царский кормчий, лучше всех знавший русло и берега Боспора Фракийского.

– Но что на заставе может так гореть? – повернулся к нему Феофан. – Это же не дровяные склады! Там каменные стены, оттуда даже имущество все вывезли.

– Может, Господь послал огонь небесный и сжег всех скифов с их добычей? – отчасти язвительно предположил Зенон. – У него наверняка кончилось терпение смотреть, как варвары убивают христиан, а мы тут стоим, как козы на привязи, и наши мечи скучают в ножнах! Я сам скоро блеять начну!

Феофан бросил на него неприязненный взгляд. Он не удивился бы, если доместик схол, заросший бородой почти до глаз и похожий на сатира, заблеял и без пятидневного ожидания.

– Может быть, нам стоит… – начал патрикий. У Господа терпения хватит до конца мира, но вот у него больше не было сил бездействовать. – Стоит пройти туда… Подойти ближе… Посмотреть, что происходит. Может быть, нужна помощь… Или мы спасем тех, кого еще можно спасти, а если у скифов и правда какая-то беда, мы довершим… Начатое Господом…

– Ну наконец-то Господь послал тебе здравую мысль! – Зенон воздел руки и стал похож на изображение пустынника, только козы у ног не хватало. – А если бы ты слушал, что я тебе твержу уже три дня…

– А как же те скифы? – перебил Иоанн и махнул рукой в сторону восточного берега. – Как же мы их оставим без присмотра? Не сам ли ты говорил, стратиг…

– Мы не будем снимать всю меру. Только мы и еще… Две или три хеландии. Те, что стоят ближе к западному берегу. Прочие останутся на месте, и скифы на вифинском берегу даже не заметят, что здесь что-то изменилось. Перешлите приказ Леониду и Ефиму! – Феофан сделал знак своему мандатору.

В темноте невозможно было использовать камелавкии [180] для передачи приказа, поэтому мандатор велел спустить карав [181] . Феофан приказал вновь подать свой клибанион и шлем, чтобы приготовиться к любой неожиданности. Стратиоты охотно облачались и рассаживались по веслам, хеландия снималась с якоря. Все были возбуждены, над двумя рядами скамей летали оживленные голоса.

Раздались свистки келевстов [182] . Феофан не мог видеть, как взметнулись ряды весел, но ощутил, как громадное тело хеландии у него под ногами дрогнуло и тронулось с места…

– Идет…

Мистина закрыл глаза. Ему хотелось спрятать лицо в ладонях, но дрожь волнения била всех вокруг него, от Ингвара до последнего отрока, а он, Мистина Свенельдич, был именно тем человеком, который обязан внушать бодрость всей гридьбе. Он тащит на себе самое трудное, но пока он держится, держатся все.

В полночь задержавшийся на заставе Хавстейн с десятком хирдманов запалил погребальный костер. Расчет был на то, что при виде громадного пламени в ночи греки не вытерпят и сдвинут с места хотя бы несколько кораблей. Норны бросали жребий, а русы на этот кон поставили все. Двадцать две лодьи горели, от жара исполинской крады занимались деревянные причалы, трещали и рушились стены зданий. Возвращаться было некуда.

На побережье к западу от пролива ждали тридцать лодий, понемногу переправленные сюда с восточной стороны в предыдущие ночи. Как стемнело, русы покинули Иерон: здоровые шли пешком, попеременно неся носилки с неходячими ранеными. В греческих селениях удалось достать с два десятка разных повозок: в какие-то запрягли волов и ослов, какие-то приходилось волочь на себе. Кроме раненых, загрузили добычу. Все приобретенное к этому дню Ингвар брал с собой. Пришлось выделить ему на пять-шесть лодий с гребцами больше, но это даже не обсуждалось: князь, хоть и раненый, не должен возвращаться из похода с пустыми руками. А остающееся в Греческом царстве войско эта добыча только обременяла бы.

Далеко не все из тех, кто оказался после битвы на Иероне с Ингваром, хотел возвращаться с ним домой. Хавстейн и его люди отказались сразу.

– Ты обещал мне хорошую долю в добыче, а пока мы взяли сущий мусор! – возмущался хёвдинг. – Мы же только начали! У меня осталось восемь десятков здоровых людей, не считая легкораненых, да еще люди Барда, и все они хотят продолжать поход. Зря мы, что ли, гребли сюда через весь свет!

Поэтому Хавстейна и его людей предстояло переправить на восточный берег к основному войску, а взамен привезти сюда желающих вернуться домой. Не хотел воевать дальше Дивосил Видиборович: после огненного сражения в проливе он так и не опомнился. И многочисленные доказательства того, что крест без «Кощеева масла» не способен противостоять мечу, его ничуть не убеждали. Если с ним заговаривали об этом, он твердил, что крест еще свою силу покажет. Мистина уже и сам предпочитал от него избавиться поскорее.

– Он не жилец, – негромко сказал он Колояру, которого теперь держал при себе, когда тот не требовался Ингвару. – Гляди на него внимательно. Такие гибнут в первой же битве. Ни себе чести, ни людям толку. Пусть проваливает к лешим.

Фасти тоже отбывал – он считал своим долгом и дальше оберегать брата, которого уже однажды спас. Этим решением Мистина был доволен: слава великого воина Фасти едва ли светила, но ему, как человеку надежному и предусмотрительному, а когда надо, и храброму, он мог доверить Ингвара и прочих раненых с легким сердцем. Их дружину дополнили те, кто после битвы в проливе понял, что жизнь лучше ратной славы. Всегда после первой настоящей битвы находятся такие. Мистина не снисходил до того, чтобы осуждать их – от них нужно было избавиться и забыть. Не всем судьба жить мечом, кому-то же надо и овец стричь, как говорил Свенельд.