Чтение онлайн

— Я на рынке в одной лавке за копейку разные поручения выполняю, сейчас-то благодаря княжеским медякам нужды нет, но не приду — место потеряю. Потому пойдём, сделаем работку и потом по своим делам прошвырнёмся, как крали базарные. Ести-то поди хочешь…

Она не спрашивает, просто тащит меня за руку между торговыми рядами, а в них чего только нет. И снедь, и одежды, и лакомства, и утварь разная, и ткани.

Кроме заботы о выживании, ещё и торговые ряды позволяют забыться, от любопытства я вдруг ощутила себя маленькой девочкой на ярмарке. Но рассматривать товары, Матрёна мне не позволила, утянула в лавку бакалейщика.

Вошли под звон колокольчика и встали у порога, видать, так положено, без дозволения не пройти.

— А, Матрёна пожаловала, да не одна! — громкий голос заставил меня вздрогнуть, почудилось, что толстый мужик нас в чём-то обвиняет. Стоит руки в боки посреди своей торговой вотчины и зыркает на меня с интересом. Расфуфыренный не хуже девицы на выданье, в красной рубахе, от которой его круглые щёки кажутся ещё краснее, как и нос, рыжая борода, и длинные усы, лихо закрученные кверху.

— Внучка моя из деревни приехала, у ней муж во дворце служит, не про тебя ягодка, Степан Степанович, так сегодня работа-то есть?

— Да как же нет, есть. Вот мешок с крупой надо по мешочкам поделить, копейку заплачу, да раз таку красоту привела, мой глаз порадовала, отдам один мешочек сверху. Как управитесь, скажете.

Матрёна дёрнула меня за руку вглубь лавки, где стоит тот самый мешок с работой. Проходя мимо Степана Степановича, опускаю голову, чтобы не видеть, как он зыркает на меня и крутя ус, сально улыбается.

Прям готовый жених, и не смущает его ни моя бедная одежда, ни компания Матрёны. Теперь я одна из них, простая и беззащитная.

Работа оказалась несложной: взять кружку, дважды зачерпнуть в мешке пшено и пересыпать в маленький мешок из плотной ткани, завязать бечёвкой и положить в большую корзину. Матрёна работает бойко, а я не очень, но на это никто не обращает внимания, я уже «заработала» только тем, что заявилась в лавку, порадовать глаз купеческий.

Управились быстро, получили копейку и обещанный мешок с крупой. А я сверх того ещё и слово «ласковое»:

— Приводи, Матрёна, красавицу, завтра вам поболее работы найду на пару копеек.

Хитро прищурив глаз, старушка покачала головой и прицыкнула языком, явно торгуясь, но не про третью копейку сказала.

— Моя Василиса — рукодельница, она на тяжёлых работах непривычная — вышивальщица знатная. Это сегодня мы зашли, а завтра она уж своим делом займётся, там не копейки, а гривенные пойдут. Но я-то приду, и на две копейки поработаю.

Купец погрустнел, но в работе не отказал, опять так уж улыбнулся да петушка на полочке и протянул, заманивает, чтобы приходила на работу, от какой, все они одинаковые, а дома поди жена ждёт.

Петушка сцапала Матрёна, мне подмигнула и за собой на улицу вытянула, мол нечего мужское смущать, а то ишь, как раскраснелся рожей, это она мне уж после, хихикая, прошептала, старуха, а туда же.

Не скажи я про мужа, то она бы меня уже сегодня замуж отдала бы. И что они все так со мной, найти бы зеркальце, хоть понять, как выгляжу. И чего этот купец так расщедрился, видать есть на что посмотреть, даже затрапезный вид не отпугивает от меня мужские взгляды. Но теперь иду и по сторонам сморю мало, чтобы не привлекать ненужное внимание прохожих. Но в душе утвердилось соображение, что сёстры-близнецы оттого и ненавидят Василису, что она миловидная, а они-то две дебелых дурынды, да с тощими хвостиками вместо кос, им-то есть на что обижаться.

Зависть — худшее зло…

Стоило подумать так, как в памяти вспыхнуло то, что давно бы надо было припомнить…

Поважнее сестёр есть мысли, кои надо бы хорошенько обдумать, например, как так получилось, что я внезапно померла? Только сейчас эта ужасная мысль меня ошпарила, а всё потому, что мы прошли мимо похоронной лавки, и моё сердечко тотчас сжалось от ужаса.

Я же за князя вышла замуж, да не просто так, посильнее нашего роды есть в княжестве, и многие хотели за него отдать своих дочерей. Да только у нас брачная метка появилась, а всё потому, что у меня силы спящие обнаружились для меня неподвластные, но сыну я всё своё наследие отдала, и об этом никто, кроме мужа не знает, сие тайна великая. Став княжной, врагов себе нажила столько, что и не перечесть. И некоторые мне не стесняясь, угрожали. Посчитали, что я ведьминским приворотом метку зажгла, и доказать обратное для упёртых людей — дело бесполезное и на провал обречённое. Они всё равно все считали меня нечистой на руку, а попросту ведьмой.

А теперь, выходит, что угрозы исполнили. Вспомнить бы, как и кто такое зло сотворил, или догадаться, будь я ведьмой, ничего со мной они сделать не смогли бы. Вот оно и доказательство. Только некому его теперь предъявить.

— Опять ты застыла, пойдём в трактире брюшко порадуем. А после тебе для рукоделия всё купим. Пойдём…

Она утянула меня туда, откуда так вкусно пахнет свежим хлебом, и правда брюшко истосковалось по вкусной еде. На полкопейки набрали себе блинов, взвара и пристроились на выходе, к счастью, теперь на нас никто внимания не обращает, за всеми столами оживлённо разговаривают. И вдруг начинаю слышать одно слово, часто повторяющееся: «Юродивая!»

Матрёна тоже расслышала и так на меня посмотрела, что стало совершенно неуютно.

— Я не юродивая, просто в свите князя заприметила мужа. Он меня бросил…

— Ну да, ну да… На юродивую ты и непохожа. Те всегда дурочки. А ты только временами. Жуй быстрее, надо бы тебя работой снарядить. И свечей купить, вышивать во тьме не сподручно, испортишь работу, а нам такое не надобно.

Мы уже вышли на улицу, осмотрелись и неспешно побрели в сторону суконных рядов. После сытного обеда напала ленца, солнышко разморило. И я бы завтра снова попросилась с Матрёной на рынок, здесь сытнее, теплее и веселее. А в лачуге за вышивкой сидеть — дело нудное, и там меня точно мысли тревожные одолеют. Буду вспоминать, как вышивала, будучи княгиней, да слёзы лить.

Хотела было попросить, здесь мне на три недели княжеского траура работу подыскать, а уж потом и во дворец.

Но внезапно услышала знакомые голоса. Сёстры Евдокия и Марина со своей матушкой, не стесняясь прохожих, громко припираются, ищут себе новое платье или отрез…

Вот почему мне лучше сидеть в лачуге, от греха подальше. Теперь я подхватила под руку старушку и втянула её в первую же суконную лавку, чтобы скрыться от злыдней, и не получить от них за всё, и за дыру в подоле, и за кражу ножниц с нитками.

Людные места для меня опасны, вот что надо уяснить: сесть тихо мышкой и не высовываться до поры до времени.

— Да куда ж ты, окаянная, меня. Чуть о порог не запнулась, чёрта увидела? — Матрёна рассердилась на мою поспешность, но руку выдернула только в лавке. И легонько меня толкнула в бок, чтобы я порядки-то не нарушала, она сейчас главная.

— Не одного, а троих. Но дело прошлое…