Чтение онлайн

— Неважно, меня сейчас интересует её прошлое. Итак, она не ваша родственница.

Наконец, Акулину прорвало:

— Ой, да, Боже мой, нет, конечно. Муж мой писарем в управе служил, давно дело было, как-то описывали имущество какой-то падшей бабы, долгов у неё на десятерых бы хватило. Назанимала, да и померла, уж не знаю, как можно было опуститься. Гулящая, у неё осталась дочь лет пяти-шести, мой муж по доброте сердечной ребёнка выкупил, заплатил аж пять рублей. А она мне и даром не нужна была. Лишний рот, противная, вечно ныла, скулила. Но мой муж её любил…

— Он её грамоте обучал?

— Ой, скажете тоже, кому она нужна, грамота эта. Её грамота была в горнице порядок содержать, на кухне помогать, штопать, и под руку не попадаться. Глупая она, как курица, какая там грамота.

— Значит читать и писать не умела…

— Не умела. Грамотная прислуга ворует и гадости делает изощрённые, нет уж, увольте, в моём доме обученным не место. Вот её купчая, долговая. Тут имя мамаши. И написано, что бастард, от знатного кого-то нагуляла. Поди в доме служила, да с господином своим и легла. Но то дело древнее, никому не интересное. Был бы отец порядочный, то девочку бы забрал. И кто мне теперь убытки возместит?

— Какие убытки? — Григорий вдруг решил, что ни копейки за Василису этой мымре не отдаст.

— Ну как же, она сбежала, платье прожгла, косу её растили-растили, она её унесла, а обязана была отдать моим дочерям, и хоть как-то отплатить нам за щедрость.

— Щедрость? На ней места живого нет, ходила в тряпье, каким даже нищие постеснялись бы прикрыться, — Григорий, получив бумаги уже, позволил себе не сдерживать злость.

— Это ты её полюбовницей взял?

— Погибла она, взял бы, да не успел. Документы забираю, в управе надо по всем правилам смерть записать.

— Ой, недоговариваешь, ты, гридень княжеский, деньгу пожалел вдове отдать…

— Отчего же пожалел, я вам взыскание не выписываю, три рубля в казну за издевательства над девицей, остричь косу — считай опозорить, а уж про её содержание и вовсе молчу. От хорошей жизни не убегают, так что да, я вас пощадил на первый раз, будете упорствовать, то заплатите в полной мере. А то ещё отца её настоящего найду…

— Не пугайте, пуганы уже, я законы знаю, нет такого штрафа, за остриженные косы у батрачек, я не дура.

— Вот и хорошо, что не дура, а то ведь и такой закон придумать недолго.

— Она от нас с косами сбежала, так что не приплетёшь, а вот ножницы и нитки украла.

— Писать умеете?

— Немного.

Разговор перешёл на деловую стезю, Акулина стала сговорчивее.

— Тогда напиши расписку, что никаких претензий к Василисе более не имеешь, и передала бумаги Василисы самому князю Михаилу Васильевичу Медведеву…

— Ой, вы сами напишите, я распишусь, но за пять рублей.

— Никаких рублей, иначе взыщем за все наши хлопоты по девице и опознанию её.

— Пишите, подпишу, как на рынке, ей-богу, на черта она мне вообще сдалась, дура окаянная, — она закатила глаза, выражая полнейшее разочарование. Григорий, сохраняя серьёзный вид, достал из небольшой сумки планшет с бумагой, чернильницу и перо. Пристроился на пыльном комоде и записал расписку.

Через несколько минут, с самой дешёвой купчей на Василису, и чувством невыносимого раздражения, Горячев вышел на двор, вдохнул свежий воздух и заметил старика, что теперь оделся теплее и уже спешит к воротам.

— А скажи-ка мне, старик, Василиса была смышлёной?

— Да что вы, барин! Нет, она головой шмякнутая, в детстве её наши девочки столкнули с лестницы, думали, помрёт, а она выкарабкалась, но слегка разумом-то тронулась. Штопала неплохо, это у неё не отнять, а в остальном чистая, юродивая да блаженная. В день перед побегом прям очень изменилась, уж так красиво говорить стала, что я диву дался. Но, скорее всего, она просто претворялась дурой, а в день побега решила, что хватит с неё. Я видел, как она сбегала, но хозяйкам не сказал, и видно сгинула несчастная, не повезло бедняжке…

— Благодарю за честный ответ, держи рубль, хозяйке не показывай, ну бывайте, хозяева.

— И вам не хворать, в добрый путь! Князю поклон от нашего дома.

— Поклонимся, не беспокойтесь…

Весь вечер после обеда я трудилась над одеяльцем для сына, вышивала обережный узор гладью и нитей магических не жалела. Успела сделать четверть задуманной работы. Другие портнихи на меня косятся, уже заподозрили неладное, но я и так стараюсь не спешить и не сиять, как в первый раз, теперь магическая работа мне хоть немного подчиняется.

— Василиса, это ты столько успела, воистину руки у тебя золотые. Очень красиво. Я вот думала сейчас показать вышивку госпоже, да уж лучше, когда всё завершишь.

Поднимаю брови на лоб от удивления.

Какая такая госпожа, уж не моя ли матушка приехала во дворец, за внуком смотреть?

— Что ты спрашиваешь? Не пойму…

Кручу головой, мол, ничего.

— Ну ладно, работай. И у нас не каторга, если руки устают, то можно встать, в уборную сходить, и даже на двор выйти, но не частить. Не для того нас нанимают, чтобы мы здесь прохлаждались. Хотя как ты работаешь, так тебе можно и час на улице прогулять, всё равно быстрее всех дело делаешь.

Она ещё раз посмотрела на мою работу, осторожно погладила пальцами, улавливая приятный, тёплый след силы, вздохнула и пошла на своё место.

День прошёл тихо, спокойно, я несколько раз выходила, чтобы отдохнуть да умыться. Но возвращалась быстрее, чем другие девицы, мне языком трепаться нет возможности. Была мысль, встретить свою служанку Липу, но что я ей скажу. Ничего.

Потому и эту мысль отложила.

Чуть позже, постараюсь упросить Григория устроить мне встречу с матушкой, если что, то на её карете…

И снова сплошное расстройство. Ничего такого матушке я сказать не смогу, даже за той чертой в городе меня кашель душит, как только начинаю о своём проклятье говорить.

Однако у меня есть один способ сообщить о себе — вышивка. Я умею особым образом прятать узелки, моя гладь двусторонняя, и узоры я сейчас вышиваю такие, какие в прежней своей жизни любила. Никто не обратит на это внимание, кроме матушки, и тогда она сама заговорит, а мне останется только кивать, да может записочку написать.