Чтение онлайн

Коршун стоял, насупив брови, опустив глаза, поддерживаемый опричниками; кровь широкими пятнами пестрила его рубаху.

–  Слепой!
– сказал царь, - говори, кто ты и что умышлял надо мною?

–  Нечего мне таить!
– отвечал Коршун.
– Я хотел добыть ключи от твоей казны, а над тобой ничего не умышлял!

–  Кто подослал тебя? Кто твои товарищи?

Коршун бесстрашно взглянул на Иоанна.

–  Надежа, православный царь! Был я молод, певал я песню: «Не шуми, мати сыра дуброва». В той ли песне царь спрашивает у добра молодца, с кем разбой держал? А молодец говорит: «Товарищей у меня было четверо: уж как первый мой товарищ черная ночь; а второй мой товарищ…»

–  Будет!
– прервал его Малюта, - посмотрим, что ты запоешь, как станут тебя с дыбов рвать, на козел подымать! Да кой прах!
– продолжал он, вглядываясь в Коршуна, - я где-то уже видал эту кудластую голову!

Коршун усмехнулся и отвесил поклон Малюте.

–  Виделись мы, батюшка, Малюта Скурлатыч, виделись, коли припомнишь, на Поганой Луже…

–  Хомяк!
– перебил его Малюта, обернувшись к своему стремянному, - возьми этого старика, потолкуй с ним, попроси его рассказать, зачем приходил к его царской милости. Я сейчас сам в застенок приду!

–  Пойдем, старина!
– сказал Хомяк, ухватя Коршуна за ворот, - пойдем-ка вдвоем, потолкуем ладком!

–  Постой!
– сказал Иоанн.
– Ты, Малюта, побереги этого старика: он не должен на пытке кончиться. Я придумаю ему казнь примерную, еще небывалую, неслыханную; такую казнь, что самого тебя удивлю, отец параклисиарх!

–  Благодари же царя, пес!
– сказал Малюта Коршуну, толкая его.
– Доведется тебе, должно быть, пожить еще. Мы сею ночью тебе только суставы повывернем!

И вместе с Хомяком он вывел разбойника из опочивальни.

Между тем Перстень, пользуясь общим смятением, перелез через садовый частокол и прибежал на площадь, где находилась тюрьма. Площадь была пуста; весь народ повалил на пожар.

Пробираясь осторожно вдоль тюремной стены, Перстень споткнулся на что-то мягкое и, нагнувшись, ощупал убитого человека.

–  Атаман!
– шепнул, подходя к нему, тот самый рыжий песенник, который остановил его утром, - часового-то я зарезал! Давай проворней ключи, отопрем тюрьму, да и прощай; пойду на пожар грабить с ребятами! А где Коршун?

–  В руках царя!
– отвечал отрывисто Перстень.
– Все пропало! Сбирай ребят, да и тягу! Тише; это кто?

–  Я!
– отвечал Митька, отделяясь от стены.

–  Убирайся, дурень! Уноси ноги! Все выбирайтесь из Слободы! Сбор у кривого дуба!

–  А князь-то?
– спросил Митька протяжно.

–  Дурень! Слышишь, все пропало! Дедушку схватили, ключей не добыли!

–  А нешто тюрьма на запоре?

–  Как не на запоре? Кто отпер?

–  А я!

–  Что ты, болван! Говори толком!

–  Что ж говорить? Прихожу, никого нет; часовой лежит, раскидамши ноги. Я говорю: дай, мол, испробую, крепка ль дверь? Понапер в нее плечиком; а она как была, так с заклепами и соскочи с петлей!

–  Ай да дурень!
– воскликнул радостно Перстень.
– Вот, правду говорят: дураками свет стоит! Ах, дурак, дурак! Ах, губошлеп, губошлеп ты этакий!

И Перстень, схватив Митьку за виски, поцеловал его в обе щеки, причем Митька протянул, чмокая, и свои толстые губы, а потом хладнокровно утерся рукавом.

–  Иди же за мной, такой-сякой сын, право! А ты, балалайка, здесь погоди. Коли что будет, свистни!

Перстень вошел в тюрьму. За ним ввалился и Митька.

За первою дверью были еще две другие двери, но те, как менее крепкие, еще легче подались от богатырского натиска Митьки.

–  Князь!
– сказал Перстень, входя в подземелье, - вставай!

Серебряный подумал, что пришли вести его на казнь.

–  Ужели теперь утро?
– спросил он, - или тебе, Малюта, до рассвета не терпится?

–  Я не Малюта!
– отвечал Перстень.
– Я тот, кого ты от смерти спас. Вставай, князь! Время дорого. Вставай, я выведу тебя!

–  Кто ты?
– сказал Серебряный, - я не знаю твоего голоса!

–  И не мудрено, боярин; где тебе помнить меня! Только вставай! Нам некогда мешкать!

Серебряный не отвечал. Он подумал, что Перстень один из Малютиных палачей, и принял слова его за насмешку.

–  Аль ты не веришь мне, князь?
– продолжал атаман с досадою.
– Вспомни Медведевку, вспомни Поганую Лужу: я Ванюха Перстень!

Запылала радость в груди Серебряного. Взыграло его сердце и забилось любовью к свободе и к жизни. Запестрели в его мыслях и леса, и поля, и новые славные битвы, и явился ему, как солнце, светлый образ Елены.

Уже он вспрянул с земли, уже готов был следовать за Перстнем, как вдруг вспомнил данную царю клятву, и кровь его отхлынула к сердцу.

–  Не могу!
– сказал он, - не могу идти за тобою. Я обещал царю не выходить из его воли и ожидать, где бы я ни был, суда его!

–  Князь!
– отвечал удивленный Перстень, - мне некогда толковать с тобою. Люди мои ждут; каждый миг может нам головы стоить; завтра тебе казнь, теперь еще время, вставай, ступай с нами!

–  Не могу!
– повторил мрачно Серебряный, - я целовал ему крест на моем слове!

–  Боярин!
– вскричал Перстень, и голос его изменился от гнева, - издеваешься ты, что ли, надо мною? Для тебя я зажег Слободу, для тебя погубил своего лучшего человека, для тебя, может быть, мы все наши головы положим, а ты хочешь остаться? Даром мы сюда, что ли, пришли? Скоморохи мы тебе, что ли, дались? Да я бы посмотрел, кто бы стал глумиться надо мной! Говори в последний раз, идешь али нет?

–  Нет!
– отвечал решительно Никита Романович и лег на сырую землю.

–  Нет?
– повторил, стиснув зубы, Перстень, - нет? Так не бывать же по-твоему! Митька, хватай его насильно!
– И в тот же миг атаман бросился на князя и замотал ему рот кушаком.

–  Теперь не заспоришь!
– сказал он злобно.

Митька загреб Никиту Романовича в охапку и, как малого ребенка, вынес из тюрьмы.

–  Живо! Идем!
– сказал Перстень.

В одной улице попались им опричники.

–  Кого несете?
– спросили они.

–  Слободского на пожаре бревном пришибло!
– отвечал Перстень.
– Несем в скудельницу! [109]