Чтение онлайн

– Но может и не вернуться, – произнесла Зулейка. – Никто из нас не знает этого.

Очевидные и правдивые слова заставили Марену погрустнеть. Она ушла, погружённая в свои мысли, а Зулейка улыбнулась. Господарь может не вернуться. Может забыть о них, об этом доме и глухой чаще. Если так, то ей… Им всем несказанно повезло!

2.

Лыцко знал, что наступит день, когда он выйдет за ворота и побежит далеко–далеко, сквозь заросшие травами тропинки туда, где развеваются золотые колосья, где нашли своё пристанище степные кочевники. Он уйдет к ним, может, даже заведёт жену и будет водить острым мечом по чужой коже.

Господарский дом оставался без хозяина чуть меньше седмицы. Он сразу понял, что у чародея появились важные дела, вынудившие его покинуть эти земли надолго. Когда он вернётся, Лыцко будет уже далеко, на другом краю света. Он наберётся опыта, станет бравым воином и никто, кроме его собственного правителя, не будет ему указывать.

Лыцко спокойно собирался в путь, прикидывал, сколько еды ему пригодится, понадобятся ли исписанные чернилами бумаги со знаками иных. Эта дорога может затянуться и из–за Самхейна, ведь в чаще наверняка полно нечисти. Голодной и жаждущей человеческой плоти. Она боялась чародея, оттого держалась подальше от дома, но легко могла схватить того, кто окажется за воротами. Лыцко ходил и напевал старые детские песни, предвкушая дальнюю дорогу и встречу с вольными кочевниками.

Марена смотрела на него осуждающе, Зулейка – испуганно и заинтересованно. Ни для кого не было секретом, что последняя тоже хотела покинуть господарский дом. Если решится, Лыцко с радостью пойдёт вместе с ней. Вдвоём всяко легче, особенно на Самхейн. Порознь – сложнее, но он справится.

– Скачет милый по дороге, а жена уж на пороге, – он примерял чистую рубаху и мешковатые штаны, которые прятал для особого случая.

Вот будет веселье, если чародей залетит в окно и засмеётся перед ним! Впрочем, старик знал, чего стоило ожидать от Лыцка. Значит, на то и рассчитывал. Или вовсе не подумал об учениках. Или дело оказалось слишком важным, потому пришлось задержаться.

Над чем бы он там вдалеке ни колдовал – пусть. А Лыцко пойдёт своей дорогой, заберёт с собой немного зерна, хлеба, воды, старый кинжал и кусок янтаря. Господарь пару лет назад всем им выдал по медовому камню и наказал беречь сильнее собственного сердца. Лыцко не знал, в чём его сила. Всё время он так и пролежал под подушкой, не принося пользы. Но что–то ему подсказывало: уж здесь–то чародея послушать стоит, зря старик говорить не станет.

Больше у Лыцка ничего не было. Его отдали почти голым и босым. Сейчас у него есть одежда, еда и знания. Более, чем достаточно, чтобы начать путь. И пусть господарь его проклинает всю жизнь, пусть говорит о нём что хочет. Свобода была дороже.

– Ты завтра собираешься? – в голосе Зулейки прозвучала тревога.

– В начале седмицы, – Лыцко усмехнулся в предвкушении. – А что?

– Можно с тобой?

– Да, – он пожал плечами. – Но если будешь плакать и бояться, пойдём порознь.

– Я почти отбоялась, – Зулейка попыталась выдавить улыбку.

Лыцка раздражала её трусость. Она хотела убежать едва ли не сильнее его самого, но вечно слушала предупреждающие речи Марены, которая упорно хранила верность старому чародею. Как будто не грезила тем же и не мечтала оказаться в объятиях кого–то. Всё же правду говорили – глупые эти женщины и нерасторопные. Даже русалки – и те притворялись нелепо. Он–то давно раскусил водяных дев и смеялся с них. А те обижались и не понимали, отчего им не удаётся заполучить его душу, тёплую и вкусную.

Он с удовольствием достал из кармана наливное яблоко и начал грызть. Всё же славная осень, славное время! Кто вообще решил, что в канун Самхейна надо дрожать и прятаться? Ведь и обычный человек может так над нечистью надругаться, что самый опытный чародей завидовать будет. Чего уж говорить о них, вхожих в мир нави?

– Кудри, нож да меч стальной, что мне ветер, что мне зной, – он показал язык проходящей мимо Марене и, подпрыгивая, побежал на кухню, где схватил Ядвигу и закружил её в пляске. Та начала кричать и колотить Лыцка руками. Он, хохоча, отпустил её и, прихватив полупустую бутыль эля, ушёл. Желание провести последние дни в радости и веселье крепло всё сильнее.

3.

В комнате Грицая и Ядвиги пахло яблоками. Наверняка что–то варили или готовили втайне от господаря. Но Марене не было дела до их таинств – она пришла к Грицаю, потому что тот мог заглянуть в будущее и ответить на самый волнующий вопрос. Парень неопределённо пожал плечами.

– Я первым делом разложил карты, – Грицай нахмурился. – И ты знаешь… Ничего.

– Я не понимаю, – Марена прищурено взглянула на него. – Как это – ничего?

– Если хочешь знать, – он зевнул, – не все из нас встретят Самхейн в доме, не все из нас останутся тут после Самхейна. Кто–то будет возвращаться сюда, ведомый колдовскими нитями, кто–то покинет дом навсегда.

– А что господарь? – сердце Марены пропустило удар.

– Его как будто нет, – Грицай посмотрел на колоду карт. – Они не видят его.

– Спасибо, – она кивнула. – Я рада, что ты поделился.

Он не вернётся ни до Самхейна, ни во время, ни после. Ученики разбегутся в разные стороны. Может, даже забудут об этом доме и днях, проведённых здесь. Что делать ей? Искать ответы? Или пойти вместе с Лыцком и Зулейкой к степным кочевникам? Её там даже ждали. Марене хотелось верить Юркешу. Он писал ей, тешил надеждой, несмотря на то, что был княжичем.

Но сперва ей хотелось узнать, что случилось с господарем. Ответ можно было найти в его рукописях. Посмотреть разбросанные листы, полистать книги, изучить каждый незнакомый знак и понять, над чем трудился чародей. Это было хуже, чем побег. Господарь дорожил личными записями и никому не позволял влезать в них. К тому же она могла наткнуться на защиту, и тогда её любопытство обернётся большой бедой.

Марена думала, представляя то одно, то другое. Если бы она бросила всё и побежала к Юркешу, то её служба и ремесло утратили бы цену. Оттого она не могла покинуть дом. Не раньше, чем вернётся и позволит господарь или сама разберётся, докопавшись до истоков. Глубоко внутри себя Марена уже приняла решение – юная чародейка собиралась с силами, чтобы спокойно зайти в господарскую спальню и перерыть там всё, от разбросанных бумаг до запыленных книг. Если на неё падёт кара защитных чар – пусть. Но сидеть спокойно – нет уж, не тогда, когда вокруг творится нечто неясное. Зря радовался дурень Лыцко. Тому лишь бы улизнуть.

А ведь ей даже станет грустно. Марена настолько привыкла к Зулейке и Лыцку, что сама не заметила. Ей не хотелось, чтобы в доме менялись порядки и чтобы кто–то исчезал раз и навсегда. Но господарь улетел, и теперь всё пойдёт другим чередом.

Тоска отозвалась болью и вынудила Марену щелкнуть зубами. Она взмолилась всем богам, прося, чтобы пророчество Грицая не сбылось. Пусть чародей вернётся в ночь Самхейна, гневно сверкнет глазами и начнёт раздавать наказания. Пусть будет старый уклад… Иначе Марене не хотелось чувствовать себя брошенной девчонкой. Сколько раз она со снисхождением смотрела на Зулейку – а теперь сама готова сидеть у ворот и ждать.

Она отказывалась верить, что они все – господарь, Лыцко. Зулейка – находились слишком долго и близко. Почти как Юркеш, письма которого она то и дело перечитывала, а после прятала. Марена лелеяла саму мысль о княжиче. И ей льстило, что он находит время на письма для неё, какой–то девки без рода и крови.

– Надо бы колодезной водой ополоснуться, – хмыкнула она.

Хотя во дворе было хмуро. Холодные дорожки из сухих листьев, почти замершие яблони и тёмная зелёная трава. Последней становилось всё меньше. А ещё вот–вот засохнет старая калина. И филин свалится с неё. И правильно, потому что хорошие филины средь бела дня на деревьях не сидят.