Княжич степных земель
Шрифт:
– Не думаю, что чародея не будет так долго, – хмыкнула Ядвига.
Грицай отмалчивался. По–видимому, он не собирался делиться своими догадками с остальными. И правильно, иначе паники станет больше. Ядвига тоже собиралась уйти – но только после Самхейна. Ей не хотелось злить иных. Ещё бы: ворожившую со светом и теплом мир нави и без того не любил. Что с ней станет в чаще, полной зелени, тумана и неупокоённых духов? Марена предпочитала не знать ответа.
Её в разы больше занимали господарские записи. Там она найдёт много знаний, а ещё поймёт, зачем улетел чародей, куда и как долго его не будет. Конечно же, если господарь вернётся через день–другой, он посмеётся с неё, назвав полной дурой, потому как ему вздумалось полететь к дальней родственнице всего–навсего, а они, его ученики, уже придумали себе невесть что и вообразили себя хозяевами в доме. Дурное воспитание, однако!
Но Грицай учился у чародея славно, а потому не мог ошибаться. И если такова правда, то господарь не вернётся через день–другой. Он вообще может не вернуться, а она потеряет драгоценное время.
Конечно, она не собиралась делиться с остальными задуманным. Вряд ли кто–то из них осмелится на подобную дерзость. А если и так – чего ей терять? Ей не страшно было ни подниматься по лестнице, ни перешагивать порог знакомой спальни. Марена боялась узнать о своём учителе нечто ужасающее и открыть для себя такие тайны, которые разломали бы голову. А ещё – разбудить нечто неизведанное и пасть жертвой проклятия. Потому что любопытство наказуемо.
Она начала с того, что валялось на полу. Собрала бумаги в углу и принялась вчитываться. С виду эта россыпь выглядела бредово: в одних записях говорилось о живой и мёртвой воде, в других – о связи пламени с миром нави, на третьем листке Марена обнаружила выдержку из книги о птичьих перьях и том, где они применяются. Она смотрела на это разношёрстное чтиво и осознавала, насколько всё же их учитель могуществен. По–настоящему.
Каждый из них осваивал лишь одну сторону – их учитель знал больше. Живое и мёртвое, воздух и птицы, воды, умение заглянуть в будущее, ворожба с растениями, сила солнца, дар зачаровывать людей без зелий и варев и, наконец, смена ликов и мгновенные превращения. Насколько же наивным надо быть, чтобы с уверенностью бежать прочь и думать, что такой чародей тебя не поймает?
Их было восемь. Восемь душ, которыми он мог повелевать. Марена порой даже чувствовала его. Она попыталась прикрыть глаза и снова окунуться в мир ощущений, чтобы поймать ту самую нить и узнать, что же происходит с господарем. Но – ничего. Будто бы всё оборвалось.
Чародейка отказывалась верить в смерть учителя. Нет, такой человек не мог умереть, не оставив после себя ни единого следа. Да и Зулейка, Зулейка–проводница, наверняка что–то увидела б. И Грицай–прорицатель. И остальные.
Страшная догадка заставила её метнуться в другую сторону. Марена начала отчаянно искать нужную книгу. И хорошо, если не найдёт. Вот снова записи о пламени и камне, вот эксперименты с разным варевом и засушенные растения, вот старая потёртая тетрадь, наполовину написанная тёмным языком. Она–то и заинтересовала Марену.
Письмена были написаны неровным почерком, отчасти – на языке мёртвых, отчасти – на одном из западных языков. Марена не знала его названия. Но одно было ясно как день: чародей оставил себе тьму. Сила мрака и знания о подлунном мире остались без сосуда. И эта сила наверняка разъедала его душу, плодилась и множилась внутри. Неудивительно, что он всегда был ворчливым, угрюмым и недовольным!
Чем больше Марена погружалась в написанное, тем сильнее поражалась и тем больше понимала господаря. Она хотела изучить их все, но не знала ни тёмного, ни западного языка. Это удручало её. Но, по крайней мере, чародейка могла отложить подобные записи и прочесть остальное, привычное и понятное. Хотя что, если самое важное кроется именно там, в неясном?
Марена смотрела на очередную страницу и недовольно цокала языком. Как же некстати ушла Зулейка! Та могла бы призвать иного и вынудить его прочесть, пересказать. Впрочем… Доверять чародейские записи существу из навьего мира? Нет уж!
Вопреки собственному любопытству она отложила тетрадь и вернулась к собранным на полу листам. Если господарь не вернётся, Марена отправится в западные земли. Сначала повидается с Юркешем, попросит у княжича славного коня и поскачет далеко–далеко, аж за Малахитовые горы, которые лежат на границе – там, где кончаются земли степных племён. Это было настолько далеко, что Марене не хотелось даже воображать и представлять, сколько сил отнимет подобная дорога.
6.
Лыцко с жадностью вгрызался в наливное яблоко. Лес заметно помрачнел, кроны окрасились в багрово–жёлтый. Они и без того были багряными, но сейчас… Прямо–таки отсвечивали кровавым цветом. А ведь впереди – ночь Самхейна, одна из самых лютейших в году. Он не боялся её, хоть и отмечал про себя не раз, что спать придётся чутко, то и дело вскакивая и беспокоясь, не погас ли тлеющий огонёк.
Даже это было лучше господарского дома. Тёплого, но почти безжизненного. Зулейка проявляла удивительное спокойствие, но оно и понятно – навий мир следовал за ней по пятам. Вот уж кто будет крепко спать в лихую ночь и иногда просыпаться, страшась не умертвий, не духов, а разозлённого чародея.
И славно. Если бы они боялись одного, было бы хуже. Лыцко усмехнулся от этой мысли и выкинул тонкий огрызок под куст. Он с аппетитом принялся за второе яблоко. Зулейка предпочла ограничиться хлебом. Мешок с зерновой кашей на первую ночь они решили не открывать. Кто знает, сколько ещё им придётся идти?
– На Охоту в прошлом году мы шли меньше, – он хмыкнул.
– Вы шли с позволения чародея, – подметила Зулейка.
– Посмотрим, – парень пожал плечами.
Ему не хотелось верить, что чародей уже настиг их и решил начать жестокую игру: заговорить тропу и заставить её истощить их, а затем привести–таки к дому. Чтобы неповадно было.
Что–то подсказывало Лыцку, что завтра они будут любоваться выжженной землёй и резвиться среди Пустоши. А ведь когда–то там раскидывались деревья, цвели кустарники и пели птицы. Среди учеников ходил слух, что степные кочевники попытались прогнать чародея и поселиться в чаще – тот же проклял их, да так, что самые плодородные земли охватило пламя. Тлело оно три дня и три ночи, унося с собой всю Жизнь из недр почвы. С тех пор там всё черным–черно, а в чащу никто не суётся. Но верить ли этому рассказу, Лыцко не знал. Может, выжженная земля там была задолго до прихода чародея.
Он вообще не любил россказни о могуществе господаря. Видите ли, так силён, так способен, что ни одна хворь не берёт, а Смерть бегает вокруг ворот, да в сами ворота не заходит. Чушь! Лыцко верил, что всякого живого можно убить. И чародей – такой же. Да, знающий, да, видевший многое, но он по–прежнему оставался человеком, из плоти и крови.
– Слушай, а ты не знаешь, сколько лет–то ему? – задумчиво спросил он Зулейку.
– Господарю–то? – она взглянула на брата. – Да нет, не думала как–то.
– Много, – Лыцко улёгся, опершись о дуб. – Седина сединой. Наверняка уже одной ногой в могиле, а второй упрямо упирается.
– Умрёт он, как же, – она хмыкнула. – Да он всех нас ещё переживёт!
Лыцку очень не хотелось с ней соглашаться. Вот не могло взяться у старого чародея столько времени. Уж кто–кто, а он, Лыцко, застанет его погибель и вдоволь напьётся на поминках.
– Неа, – парень заговорщицки ухмыльнулся. – Не переживёт!
Он собирался вдоволь насладиться долгожданной свободой. Добиться славы, какой–никакой, жениться на красавице, заранее нацеловавшись с разными девицами, и всю жизнь дразнить дурных русалок, которые иногда пытались заманить его ко дну. Нет уж, Лыцко надышится и нагуляется всласть. Может, однажды даже помянет чародея добрым словом, если доживёт до тех лет. Не умрёт он раньше какого–то старика – слишком милой казалась ему жизнь. Милее её была только воля.