Чтение онлайн

– Вот какая горка! – радостно сказала Марьюшка. – Ишь, куда мы докатились!

Иван встал молча и, хотя улыбался, но как-то томился, не понимая, что его тревожит. С любопытством осмотрел он санки и, легко подняв кверху, потрогал рукавицей железные полозья. Поглядел потом на прямой, глубокий след от саней и сказал:

– Ишь, как ровно бегут, без раскатов. Вон по ледянке прошли и то вбок не свернули.

– Гости бают, – живо откликнулась Марьюшка, – что на них можно и по льду на реке прямо ехать. Полозья у них вострые, всегда без раскатов.

– А Дарьюшку можно мне на твоих санках прокатить? – спросил неожиданно Иван.

– На них и втроем можно, – улыбаясь, ответила Марьюшка, – ну, идем к горке.

Она побежала вперед, а Иван с санками на веревочке сначала шел медленно, но вдруг тоже побежал следом за своей невестой.

– Дарьюшка, Дарьюшка! – кричала та, подбегая к горке. – Садись с нами! Прокатим!

Дарьюшка не то смущенно, не то испуганно взметнула глаза на княжну, потом перевела их на княжича Ивана. Она была старше обоих их – ей шел уже десятый год – и понимала она теперь разницу между князьями и слугами.

На горке Иван усадил девочек в санки по росту – впереди княжну, потом Дарьюшку, а сам, будучи выше всех, встал сзади на колени. Он ухватился за веревки от саней, обнимая Дарьюшку за плечи.

Санки помчались вниз и от большой тяжести быстрее скатились с горы, и пробег их был еще дальше – проскочили за красное крыльцо.

– Вот катнулись-то! – радостно крикнула княжна Марьюшка. – Дальше всех!

Но Ивану это не доставило никакого удовольствия. Он хмурился и, не слушая маленькую невесту свою, пристально смотрел на Дарьюшку. Вспомнилось ему, как там, в Москве, хорошо и весело было ехать с Дарьюшкой на санях вокруг колеса, а теперь вот нет этого. Вся пунцовая от смущения, Дарьюшка готова была заплакать, и в глазах ее, казалось, блестели чуть заметные слезинки. Ивану вдруг стало жалко ее, как тогда в Переяславле, в саду с багряной рябиной, но теперь он не мог ласково обнять и поцеловать ее, как прежде.

– Не хочу яз больше кататься! – сказал он с досадой, не зная, что делать, хотел только уйти скорее к Данилке или еще куда. Но Данилка сам подбежал к нему и, как всегда, радостно затараторил:

– Мы вчерась с Илейкой видели, как тутошние рыбаки сетями-сежами из проруби рыбу ловили. Ух, и много пымали!

– А рыба какая? – спросил Иван, радуясь приходу своего приятеля.

– Всякая, – ответил Данилка, – язи, окуни, щуки, налимы, плотва.

– Где же ловили-то?

– На Тверце. Лед они вырубили, а в пролубь у них два кола вбито, а на них сеть надета. Рыбак-то лежит у пролуби на соломе, а в руке жердь доржит. Рыбу высматривает, а токмо рыба в сеть, он жердью-то сеть и затворит. Другие же рыбаки рыбу на сежу гонят.

– Как же подо льдом гонят? – удивился Иван.

– А они много еще пролубей на реке кругом рубят, а в их воду мутят жердями со дна и еще ботками ботают… Илейка тобе сказать хотел, да времени не улучил. Приходи завтра с Илейкой.

Иван нахмурил брови и молвил с печалью:

– Трудно мне, Данилушка, нету на то моей волюшки.

Второй год уж сидит князь Димитрий Юрьевич на московском столе, а веры все меньше и меньше к Москве у него. Корит он себя за отпущенье Василия Васильевича – прогадал, поддался попам, а те и окрутили его.

Теперь же, когда Василий Васильевич из Вологды в Тверь пришел, замутилась Москва, снова за своего князя и бояре и посадские подымаются втайне.

Собираются полки в Литве, и татарские царевичи на помощь Василию идут.

Тяжко Шемяке – земля под ногами стала нетвердой, а поддержки нет ниоткуда. Княгиня же его, Софья Димитриевна, жившая у родителей своих в Заозерье, а потом в Галиче Мерьском, еще больше его тяготится шумной, озорной Москвой. Привыкла она к тишине и строгости Севера, к суровым монастырям, к постам и молитвам. Тут же Софья Димитриевна тревожится беспрестанно и за сына Ивана трепещет. Пугает мужа виденьями разными, что и во сне у нее и наяву бывают. Гневается и злобно насмехается Шемяка над княгиней, постылой ему, а тревога от ее слов еще больше томит. Чудится порой, что замахнулась на него какая-то злая рука и вот-вот ударит. Пьет оттого много князь Димитрий, льнет сильней к Акулинушке, но сына бережет не меньше матери – думает сам на Москве укрепиться и сына потом укрепить. Каждый день судит и рядит он с боярином ближним своим – Никитой Константиновичем Добрынским да любимцем своим дьяком Федором Александровичем.

Как-то после заутрени не выдержал Шемяка.

– Москвичи-то, – сказал он, нахмурясь, – камень против меня за пазухой доржат. К Василию сызнова тянутся.

– Своих северян поболе сюды нагнать надобно, – посоветовал боярин, – да смелей все корни Васильевы рвать. Прополоть Москву-то…

– Что тут полоть-то, – раздражился Шемяка, – аль ты не видишь, Никита Костянтиныч, что от нас они сами, как блохи, прочь скачут!

Шемяка встал с лавки и заходил по горнице.

– Государь наш, не во гнев будь тобе сказано, – продолжал, помолчав, боярин Добрынский, – ино и другой помысел есть у меня. Отпусти ты княгиню свою в Галич, а Москву осади. Заставу верную оставь тут, а сам иди на Василья со всеми полками своими.

Шемяка остановился и пристально посмотрел на боярина, потом на Федора Александровича.

– Такие же и мои помыслы, – молвил дьяк, – пока не успели еще Василий-то с князем тверским полки все свои собрать, нужно тобе, государь, на Василья ударить. Новгородцев же на Тверь подвинуть надобно.

Послышался шум шагов у дверей. Шаги были четкие и громкие. Начальник стражи, что денно и нощно сторожит княжии хоромы, быстро вошел в горницу и поклонился Шемяке.

– Пошто, Семен Иваныч, пришел? – спросил Шемяка вошедшего.

– Пускать ли до тобя, государь, боярина тверского, Ивана Давыдыча? От князя Борис Лександрыча, баит, слово тобе есть.

– Проводи с почетом, – молвил, усмехнувшись, Шемяка и, обратясь к советникам своим, добавил: – Сей вот часец узнаем, о чем они тамо в Твери Бога молят.

– Ведаем птицу по полету, а послов по повадкам, – заметил Никита Константинович. – Услышим, каким голосом он запоет.

– Может, Борис-то Лександрыч одумался, – сказал дьяк. – Может, вспомнил, что брату твоему Василью хоть тайно, а помочь против Москвы давал.

Затопали в сенцах – вошел в горницу боярин Иван Давыдович с двумя детьми боярскими, а за ними от стражи Шемякиной десять воинов под началом Семена Ивановича. Помолились на образа послы и поклонились низко Шемяке.

– Слово тобе, государь, Димитрий Юрьич, – начал сразу Иван Давыдович, – от государя и самодержавца нашего. Повествует тобе великий князь Борис, дабы добро ты содеял. Молит он тобя: отступи от великого княжения, отдай его великому князю Василью да и сыночку его Ивану. Великую же княгиню Софью Витовтовну вели выпустить и казну отдать.

Переменился в лице от гнева князь Димитрий Юрьевич, но, пересилив себя, сказал:

– Князь Василий мне крест целовал и грамоты проклятые дал, что старшим братом меня чтит, что от Москвы навек отрекается. Так, мыслю, и быть тому по Божьей милости. Княгиню же великую Софью Витовтовну выпущу и казну отдам.

Не остались послы на трапезу, только меда крепкого, стоялого отпили и пошли к коням своим. Никита Константинович провожал гостей, но с красного крыльца во двор не сошел с ними. Возвращаясь в трапезную князя великого, услышал он, как Шемяка гневно кричал: