Чтение онлайн

– Что, укатали и медведя крутые горки?! – крикнул ему Федотыч, бородатый мужик из обозных кологривов.

– Уморился, – смеясь, ответил кузнец. – А что не побаловаться, когда наши Москву взяли, а Шемяка с князем можайским и от Волока бежали и от Углича! Задом к нам обернулись, да и зад-то не кажут – боятся, как бы их до крови по заду-то не огрели!

– Шемяка бежит, а углицки-то крепко в осаде сидят! Бают наши дозоры, в Угличе пушки у них есть.

– Ништо! – весело крикнул Ермилка, ероша рыжие кудри. – Возьмем град их! А ты вот скажи, где обозу нашему стоять велено?

– Пол самым Угличем, версты за полторы. Тамо, бают, деревнюшка есть с усадьбой боярской. Токмо боярин-то не живет в ней, а живет его тивун. Сам боярин, бают, токмо на охоту сюда приезжает.

Кузнец хитро подмигнул кологриву и весело добавил:

– Значит, пива и меду попробуем!

– А ты мыслишь – батогов там нет?

– Пошто батоги! – засмеялся Ермилка. Мы по-лисьи, с клюками разными содеем! Комар носу не подточит, как мы…

– Эй, вы! Куды прете? – закричали конники, выезжая из-за лесного поворота. – Нету тут проезда! Засеки здесь углицкие вои нарубили. Сворачивай направо!

– Да нам в Вырубки! – закричали мужики обозные. – В Вырубки, мил человек!

– Дозоры стоят в Вырубках! Вам сельцо Макарово приказано! Позадь идет Вырубков, малость влево. Сворачивай в просеку, прямиком в Макарово вопрешься!

– А боярский двор есть тамо, как в Вырубках?! – крикнул Ермилка.

– Ишь, у тобя губа-то не дура! – ответил конник. – Токмо в Макарове и есть, а в Вырубках опричь пяти изб ничего нетути.

Обоз свернул в просеку. Здесь путь не разъезжен, и сани, поскрипывая полозьями, легко скользят по крепкому снегу, бойко подхваченные лохматыми лошадками.

Утреннее солнышко стоит над самой серединой просеки, вспыхивает райками на крупных снежинках наста, блещет на снеговых шапках сосен и елей. Вот просека стала сворачивать влево, и вдруг где-то совсем близко взлаяли собаки.

– Эх, денек-то ясный какой! – воскликнул Ермилка. – Глаза слепит, ничего не видать против солнышка.

Но солнце на повороте постепенно отходило вправо, синеватые тени от верхушек деревьев, ломаясь на сугробах, тянулись поперек дороги. Вот обоз въехал совсем в тень, солнце спряталось за сплошной стеной леса, а впереди весело засияла широкая снежная поляна. Дорога, резко изогнувшись, пошла по небольшой речке, на правом берегу которой блеснул золоченый крест над маленькой деревянной церковкой.

– Макарово, надо быть! – весело оглянулся к Ермилке Федотыч. – Гляди, коло церкви-то! Усадьба, надо быть, боярска.

– Верно, – обрадовался Ермилка, разглядывая высокий бревенчатый частокол, из-за которого виднелись крыши амбаров, закутов, сараев.

– А там, – заметил кологрив, щуря от солнца глаза, – там вон и хоромы. Все крыши им по пояс, до горниц.

Боярские хоромы стоят почти посредине двора, поблескивая слюдой в окнах второго яруса. Видно и крытую лестницу с площадками, с точеными столбиками, с узорными решетчатыми перилами, что идет прямо к горницам, минуя подклети. Над деревянной кровлей на четыре ската чуть тянутся из дымницы сизые струйки. Ермила-кузнец нахмурил брови и сказал мрачно кологриву:

– Боярин, видать, здеся: вишь, дым, – поди, обед ему стряпают!

– Пожалуй, и здеся, – согласился Федотыч, – а ежели и нет его, дворский есть. Все едино в усадьбу не пустят. Вон, гляди, у хором-то поблизости три больших избы стоят. Сколь, значит, у него тут челяди, слуг, а может, и воев! Не иначе, тут вотчина его. Вон и за церквой людно, целое село. Изб боле семи будет…

Когда княжой обоз шел мимо широко открытых ворот усадьбы, видно было, что на дворе много возов с разной поклажей. Ключник с подключниками принимал оброк с сирот: мешки с рожью и пшеном, масло топленое, шкуры, яйца, мед, резаных уток и гусей, рыбу мороженую, туши бараньи, говядину.

– У нас третий уж день недоимки батогами выбивают, ироды! – молвил Федотыч.

– То-то! – поддакнул Ермила. – Не зря тут слуги с батогами около дворского стоят.

Но и без Ермилы все в княжом обозе заметили батоги. Тут же с дворским был и дьяк с пером гусиным за ухом и с чернильницей на поясе. Держит дьяк в руках бумагу, читает, бубнит что-то – не слыхать за дальностью. А на красном крыльце, на нижней площадке стоит в шубе боярин, ниже на ступеньках пять человек с ножами и копьями. Остановился обоз поближе к усадьбе, а возчики и стражи подошли к самым воротам, где топчется кучка мужиков да женок, заглядывая на боярский двор.

– Моего ведут, моего, – вдруг заголосила тонко одна из женок, – из сруба ведут, сердешного…

– Нишкни! – дернув за рукав, сурово остановил ее старик. – Слезой тому не помогнешь.

– Не могу я, свекор-батюшка! Моченьки моей нетути!

– Нишкни! – еще строже крикнул старик. – Приказывал я Николке: не меняй барана на тулуп, в старом проходишь.

– Да как же в старом-то! – загорячилась невестка. – Старый-то чинить уж нельзя – сопрел весь, а Ванюшке моему полушубчик нужен был, да…

– Ладно, – мрачно молвил старик, – а ныне вот за Ванюшку взгреют ему зад и макушку.

Он пожевал беззубым ртом и горестно замолчал. От амбара, возле которого стоит сруб, ближе и ближе подводят чернобородого мужика со связанными за спиной руками. Вот он стоит уж у крыльца, бледный весь, губы дрожат. Смотрит он в ворота, видит старика отца и жену, хочет что-то крикнуть им, но сдерживается, хмурит упрямо брови.

– Какие за Николкой недоимки?! – кричит дворский, обращаясь к дьяку.

Дьяк смотрит в бумагу и громко читает:

– «Николка, сын Фектиста Щегленка, гусей двух да барана не дал…»

– Волк ты, Ипатыч, волк лютый! – кричит мужик в ярости и, упав на колени перед боярином, молит: – Помилуй, господине! Пожди до осени, до Егорья-зимнего! Я те барашками отдам…

Но боярин делает знак дворскому, и слуги набрасываются на Николку, обступая со всех сторон. Мелькают взмахи руки с батогами, сверлят воздух вопли избиваемого на правеже, надрывается плачем, причитает жена его.

– Ироды окаянные! – не стерпев, грозно прогудел Ермилка-кузнец. – Для сирот хуже вы татар поганых!

Но старик Щегленок, что сноху останавливал, ткнул в бок кузнеца и молвил с досадой:

– Дурак ты! Прикуси язык-то, покуда цел! На том и мир стоит, дабы сильный да богатый сирот теснил. Оно от дедов повелось: один с сошкой, а семеро с ложкой.

Сердито оглянув изумленного кузнеца, быстро пошел Фектист Щегленок к воротам, побежал потом по двору, звонко выкликивая:

– Стой, стой! Слушай, Ипатыч, слушай! Слово боярину! Слово боярину! Стой же, стой, окаянные!