Чтение онлайн

В избе тогда горит уже в светце, слегка потрескивая, сухая лучина, а мелкие нагоревшие угольки падают время от времени в воду и тотчас же с шипеньем гаснут. Когда же, помолясь, княгиня садится за стол, кот соскакивает с лежанки и, задрав хвост и выгибая спину, начинает с мурлыканьем тереться мордой и боками о ножки стола и застольных скамей.

Ульянушка же, услуживая своей госпоже за трапезой, сообщает ей все вести, каких наслышалась за день. Но вести больше ничтожные или смешные, и ничего ведать и разуметь о том, что в Москве происходит, не дают, – пустые всё вести и слухи.

Сегодня же, когда государыня Софья Витовтовна особливо была печальна и даже на крыльцо не выходила, прибежала Ульянушка от отца Ераста задолго до ужина, взволнованная и встревоженная.

– Государыня Софья Витовтовна, – говорила она поспешно своим звонким голосом, – злодей наш сюды пригнал из Галича со всем семейством своим.

Софья Витовтовна сразу ожила, словно помолодела. Глаза ее блеснули, и тонкая усмешка заскользила на губах.

– Со всем, баишь, семейством? – перебила она мамку Ульяну. – И сын с ним?

– С ним, государыня, – затараторила радостно Ульянушка, не понимая, в чем дело, но радуясь радости госпожи своей. – И князь можайский с ним, тоже со всем двором своим. К Карго-полю, баит отец Ераст, все они едут…

Софья Витовтовна обернулась к образам и перекрестилась. В это время поспешно вошел в избу отец Ераст, человек средних лет, крепкий мужик, рябой, борода лопатой, а весь плешивый – на затылке лишь волосы в виде черной бахромы вокруг лысины. Наскоро перекрестившись и благословляя княгиню, он торопливо начал:

– Шемяка-то с князь Иваном в Карго-поле идут и тобя, баил мне дворецкой Шемякин, берут. Вот и прибег я, государыня, поведать сию горестную весть.

– Худо, знать, ворогам нашим, – нахмурив брови, сурово произнесла Софья Витовтовна. – Не зря меня, старуху, они за собой тащат. Заслониться мной хочет Димитрий-то, через голову мою торговаться будет Шемяка с сыном моим. – Княгиня презрительно усмехнулась и добавила: – Верно, опять Москва-то ворогов сама выгнала, не иначе. Ты токмо помысли, отец Ераст, пошто им было из Москвы-то в Галич идти, а ныне из Галича-то вон куды метнулись, в Карго-поле, на Онегу-реку!.. Покойна яз, пусть везут с собой. Сыночек меня отобьет али окуп даст. Садись, отче, с нами за трапезу. Принеси-ка, Ульянушка, меду нам покрепче, добрые вести запить…

В Чухломе постоянно была изрядная застава, и жил постоянно воевода из боярских детей Иван Иванович Соболев. Хоромы у Соболева поместительные, строены они были на тот случай, если князю галицкому одному, а то и со всем семейством жить в них при случае понадобится. Так на этот раз и пришлось. Димитрий Юрьич с чадами и домочадцами почти все хоромы занял, оставив Соболеву всего один покой да светлицу, куда жена воеводы с малыми детьми перешла. Не хватило места здесь князю Ивану, уместился он кое-как у отца Ераста, а двор его по разным избам распределился.

Спешно бежали из Галича – боялись князья, чтобы Василий Васильевич не отрезал им путь на север, где более всего надеялись они поддержку найти, где легче и отсидеться от беды, если счастье опять будет на стороне Василия. Но во всем этом было мало радости.

– Помнишь, Федор Лександрыч, – медленно шагая вдоль покоя своего, молвил с тоской князь Димитрий Юрьевич, – помнишь, как Старков про дела наши сказывал? Народ-де и Бог, сиречь попы, против нас! Гневался яз в те поры, а ныне мыслю, может, и прав Старков-то?

– Переменчиво счастье, государь, – тихо ответил Дубенский, – ныне у Василья, а завтра у нас. Что может ведать Старков про волю Божью?

– Все же, – продолжал Шемяка, – мыслю яз тетку свою Софью Витовтовну при собе еще доржать. Снарядил ее с почетом великим, повезем в Карго-поле. Чую, придется, пожалуй, еще крест целовать Василью…

Шемяка замолчал и задумался.

– Надобно бы жене моей к старой княгине зайти. Мне-то сие невместно. Может, по гордыне своей она мне будет обидны речи сказывать, а сие дела наши токмо запутать может…

– Истинно, государь, – подтвердил Дубенский. – Ежели тобе угодно будет, то яз с княгиней твоей к Софье Витовтовне дойду.

– Добре, добре, – оживившись, подхватил князь Димитрий Юрьевич, – сходи, Федор Лександрыч, а то гусыня-то моя нагогочет там вздору всякого.

Шемяка оборвал речь, усмехнулся и, меняя ход мыслей, молвил:

– А впрочем, ты, Лександрыч, токмо побудь там. Пусть святоша моя заведет «Лазаря». Тетка тоже весьма богомольна. Авось споются, а ты одно-два словечка кинь да ответы и разговоры слушай. Может, что и ухватишь для дел наших. Старуха-то вельми умна, а что у нее на уме, нам знать надобно. Может, с Васильем потом сговориться поможет. Неведомо, Лександрыч, что от Господа суждено.

Скрипнула дверь в покое князя Димитрия Юрьевича и, тихонько отворясь, пропустила боярина Никиту Константиновича.

– Будь здрав, государь, – сказал он, низко кланяясь. – Вести есть добрые!

Шемяка просветлел и быстро молвил:

– Сказывай!

– Вести из Бежецка через Ярославль и Кострому пришли. Бают вестники-то наши, что угличане бьются крепко и ворот не отворяют Василию. Послал тот за помочью в Тверь к Борису Лександрычу.

– Вот оно, счастье-то и меняется! – радостно воскликнул дьяк Федор Александрович. – Может, они и еще седьмицу в осаде просидят, а мы успеем полки собрать да сами в Углич пойдем осаду сымать!

– Сымать – не сымать осаду, – усмехаясь в бороду, поправил дьяка Никита Константинович, – а польза от того нам превеликая. Воев набирать сможем в тишине и покое, ратну силу копить. Вторую ведь седьмицу Васильево войско под Угличем-то. Воеводы наши бают: за такой срок, ежели бы не Углич, то Василий-то уж к Галичу подходил бы.

Шемяка весело засмеялся и, обратясь к Дубенскому, сказал:

– Иди-кось, Федор Лександрыч, с княгиней моей Софьей Димитриевной, как яз приказывал, а к ужину возвращайся. Сей же часец мы с Никитой Костянтинычем о некоих делах подумаем.

Только что встала ото сна Софья Витовтовна. Час с лишним почивала она после обеда и о снах непонятных думала, что виделись ей во множестве.

– Ух, Ульянушка, – говорила она, позевывая и крестясь, – и сны у меня худые: все драки да бои разные и меж людей, и меж зверей, и страхи, и чудища всякие.

– Что наяву, государыня, деется, то и во сне грезится, – отвечала мамка, оправляя пристенную лавку, где опочивала старая княгиня. – Не тужи токмо, свет-государыня. Бают: «Мана манит, да Бог хранит». Знашь, еще бают: «Грозен сон, да милостив Бог». Не кручинься.