Княжич
Шрифт:
А боль…
Это не страшно… одним синяком больше, одним — меньше…
— Права оказалась Торбьерг! — воскликнул Асмуд.
— Убедился? — закашлялся я, а как только кашель отступил, превозмогая боль, прохрипел: — Нагнись ко мне, Асмуд, сын Конрада. Я тебе тоже должен слово сказать.
Он нагнулся, и я быстро, без подробностей, нашептал ему о том, что напророчила мне гадалка варяжская.
Он слушал меня внимательно. А когда я закончил, долго смотрел на меня, точно впервые увидел. А затем обломком кинжала перерезал мои путы.
— Не забудь об этом, — сказал он.
— Беги, пока можешь. И тоже не забудь об услуге, которую я тебе оказываю, — сказал я, растирая непослушные, затекшие руки.
— Не забуду, — кивнул Асмуд, отбросил никому не нужный обломок недавно такого дорогого кинжала.
Совсем не старческой, быстрой походкой он подошел к боевому коню кагана Киевского. Отвязал. Неловко забрался на него. Ударил пятками коню в бока и поскакал прочь из становища.
Может быть, кто-то в стане варяжском и заметил это, только через мгновение забыл.
Едва Асмуд скрылся в ночной тьме, над поляной раздалось странное жужжание, и один за другим опоенные варяги стали сыпаться на землю, пробитые древлянскими стрелами.
— Слава тебе, Даждьбоже! — крикнул Куденя. — Наши начали. Молодец Побор, — улыбнулся он, когда я принялся его распутывать. — Точно лучники бьют.
А спустя еще мгновение из ближнего бора послышалось:
— Бей!
И ратники древлянские навалились на становище.
А я своих развязал. И пошли мы варягов бить.
Но это не было битвой…
Это была резня…
Очумевшие от браги и зелья варяги метались среди костров. Все никак понять не могли, откуда на них смерть накинулась. И падали, стрелами пробитые, мечами порубленные, ножами подрезанные, копьями истыканные.
— Жив, сынко? — услышал я отца.
— Жив, батюшка, — я в ответ ему.
Подбежал он ко мне. Глаза горят. Под скулами желваки от злости играют. Обнял меня крепко. Говорит:
— Вот, держи. Дедов меч. Помнишь, как с Зеленей за него на стогне бился?
— Как же забыть?
— Твой он теперь. По праву твой.
Взял я в руки оружие и понял, что теперь оно в моей руке не дрогнет. Поднял его над головой и пошел варягов крушить…
Айвора я нашел возле воза с последней непочатой бочкой браги. Он вола пытался из телеги выпрячь.
— Что, потаскухин сын, на нем, что ли, бежать удумал? Так на воле далеко не уедешь.
Он обернулся быстро. Вижу, лук поднял и тетиву натянул. Наконечник стрелы мне в грудь уставился.
— Уйди, щенок! — крикнул он мне.
— Разве так смерть свою встречают? — сказал я спокойно.
Понял он, что по добру не дам ему уйти.
— Один! — закричал он и тетиву спустил. Стрела в полет отправилась. Прямо в сердце мне.
Да не достала. Помнил я, что в кольчуге, и если Асмуд кинжалом ее не пробил, то стрела и вовсе не прошьет. Только рука у меня сама собой дернулась. А в руке меч дедов. Отбил я стрелу. Она по клинку скользнула и прочь ушла.
А Айвор уж за новой стрелой к колчану тянется. Не буду же я ждать, когда он ее на тетиву положит. Поднялся меч.
— Прими, Даждьбоже! — я с ударом выдохнул.
Покатилась голова варяжская по земле и остановилась под задним колесом телеги. Глаза, выпученные, на меня таращатся. Рот открыт, точно сказать что-то хочет. Только взгляд мутнеть стал. И веки опустились. Навечно.
А тело еще мгновение постояло, из шеи обрубленной кровью побрызгало. Рухнуло под копыта воловьи. Мне босые ноги горячим заляпало.
А вол ноздрями воздух втянул, кровь учуял. Рванул воз в страхе. Только треск из-под заднего колеса раздался. Точно орех-лещина на зубах лопнул. А это еще больше напугало животину. Замычал вол да в ночь рванул.
— Достанется волкам на съедение, — пожалел я его.
Повернулся и пошел Ингваря искать…
17 сентября 945 г.
На рассвете все было кончено.
Что не позволила сделать Путяте княгиня Древлянская три лета назад, сделал ее муж. Мой отец…
Только Ингваря оставили в живых. Слишком много он должен был земле Древлянской, чтобы умереть легкой смертью.
Его связали, как меня совсем недавно, забили в рот кляп, чтоб не болтал много, и на воз бросили. А бочку с брагой вниз скинули. Да дно ей выбили. Не пропадать же добру. Да и повод есть. И повод немалый. Выпили за радость древлянскую. За горе кагана Киевского.
А воз тот самый, что ночью по голове Айворовой проехал. Вон, на заднем ободе, волосы его рыжие клочком топорщатся. Запеклись в месиве. Присохли.
Значит, не достался вол волкам. И то славно.
Других телег в становище уже не было. Еще вчера, до подхода наших, ушел обоз в Киев.
— То-то Ольга обрадуется, — смеялся Куденя, — когда увидит, что меха-то все паршой побиты.
— Меду жалко, — сказал я. — Мед славный был. Ятвигский.
— Не жалей, сынко, — сказал подошедший отец. — Еще Велемудр пришлет. А то и сами соберем. Главное, что земля Древлянская снова свободной стала. Только что с тобой-то случилось?
А я на земле сижу и встать не могу. Вчера впопыхах с ожогами босым по стану варяжскому бегал да врагов крушил. А сегодня огнем пятки горят. Горячка боя отхлынула, а боль вернулась.
— Знахаря сюда! — Отец меня с земли поднял. Точно маленького на руках держит.
Тут и знахарь подскочил. Взглянул на ноги мои. Изругался.
— Как же ты с такими ранами сразу меня не позвал? — корить меня начал.
— Некогда было, — отвечаю.
Еще пуще ругаясь, Белорев смазал мне пятки.
— Три дня тебе не ходить, — говорит. — А потом посмотрим. Ты его, княже, вот сюда. На воз к Ингварю сажай.
— Не поеду я с ним! — заартачился я. — Лучше на четвереньках до дома поползу!
— Как не поедешь? — не любил Белорев, когда ему перечили. — Еще как поедешь! Скажи ему, княже.
Но тут Путята верхом подъехал. За меня вступился.
— Я его за спину посажу, — сказал. — Давай, княже, подсаживай.
Посадил меня отец болярину за спину.
— Терпи, сынко, — сказал. — Собираемся! — крикнул так, что все живые в становище его услышали. — А то в Коростене нас небось заждались!