Княжич
Шрифт:
Оттого и не пошел Соломон на свое подворье. Устал он сильно, Асмуда в чувство приводя, и спать хотелось. Однако не до сна сейчас. Ой не до сна…
Так размышлял Соломон, шагая по деревянной мостовой в осенней ночи. Лай собак иногда отвлекал лекаря. Он беззлобно поругивался на них. Кутался в зипун от прохладного ветерка и мечтал о хорошем корце [166] горячего сбитня [167] .
Лекарь не боялся темноты. Здесь, в Козарах, он знал каждый двор, каждую выбоину в мостовой, поэтому шел смело и был уверен, что скоро дойдет туда, куда нужно.
166
Корец — плоскодонный ковш. Делали корцы из березовой коры или вырезали из древесного корня.
167
Сбитень — отвар душистых трав с медом.
И верно. Вскоре перед ним вырос забор подворья посадника козарского [168] Ицхака бен Захарии. Соломон нащупал калитку, подхватил висящий на веревке деревянный молоток и застучал им.
На стук откликнулись дворовые собаки. Они подняли тревожный лай, который тут же подхватили окрестные кобели и суки.
Через некоторое время лекарь постучал еще раз. Он услышал голос Ицхака:
— Кого там принесло на ночь глядя? — Голос у козарского посадника был густой.
168
«…посадника козарского». —Непосредственно городом (градом) называли место жительство князя, кремль. Вокруг града располагались посады и слободы. Посады были пунктами торговой и промышленной деятельности и имели самостоятельное управление. Посадник выбирался населением из числа наиболее уважаемых жителей или назначался князем. В данном случае посадником был иудей, так как посад Козары (как уже говорилось выше) населяли в большинстве своем иудеи.
— Это я, Ицхак.
— Ты, Соломон?
— Да, посадник. Это я.
— Сейчас отворю. — Ицхак прикрикнул на дворняг, поскрипел досчатым настилом и отворил калитку.
Желтый свет факела резанул Соломона по глазам. Он зажмурился. Постоял так некоторое время. Затем осторожно открыл их и шагнул во двор. Ицхак запер калитку и пошел к дому. Соломон пошел вслед за ним.
— Мы уже давно ждем тебя, — тихо сказал посадник.
— Я и так спешил как мог, — так же тихо отозвался лекарь. — Темень, хоть глаз коли.
— Ничего. Мы дольше ждали. Дождались? — повернулся он к Соломону.
— Сейчас все расскажу, — ответил тот. — Только вначале вели, чтобы мне сбитню подали. Что-то я иззяб.
— Проходи, погрейся.
Они поднялись по невысокой лестнице, миновали сени и подошли к оббитой овчиной двери в горницу [169] .
— Ну, ты давай, — сказал Ицхак. — А я сейчас со сбитнем что-нибудь придумаю.
— Хорошо, — ответил лекарь и отворил дверь.
В горнице горели тусклым светом масляные светильники. Три по стенам. Один на столе. Здесь Соломона действительно ждали.
169
«…поднялись по невысокой лестнице, миновали сени и подошли к обитой овчиной двери в горницу». — Дома в то время строились практически по одному плану. Первый полуподвальный этаж занимали подклети, использующиеся как хранилища для добра, еды и т. д. Выше подклети располагалась горница (от слова «горнее», т. е. «верхнее»), которая служила для приема гостей, к ней со двора вела лестница с крыльцом и сенями. А еще выше располагались уже хозяйские покои, куда посторонние практически не заходили. Здесь была опочивальня, светелка и т. д. Общее название комнаты — клеть. Сам дом ставился посредине двора. От калитки к нему шла дорожка, часто мощенная досками. Все остальные хозяйственные постройки стояли вокруг дома и соединялись с ним крытыми переходами. (М. Забылин. Русский народ. Его обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзия.)
За широким накрытым столом сидели трое мужчин. Соломон хорошо знал двоих. Это были коваль Любояр и священник церкви Ильи Пророка Серафим [170] .
— А это кто? — кивнул на третьего лекарь. — Что-то я не припомню…
— Лучаном меня зовут, — представился третий. — Гончар я, с Подола.
Соломон невольно поморщился. С детства, с той самой погромной ночи, не любил он подольских. И даже теперь, спустя много лет, старался не заходить на Подол.
— Лучан так Лучан, — сказал он, присаживаясь за стол.
170
Церковь Ильи Пророка была построена в Козарах еще при Аскольде. Тот принял крещение в Византии и поставил церковь на берегу реки Почайны. Служили там византийские священники. Таким образом, в Козарах жили не только иудеи, но и христиане, и язычники.
В горнице было тепло. Соломон даже кушак развязал и зипун расстегнул.
— Нам без Подола никак нельзя, — словно оправдывая гончара, сказал Любояр. — Там же народу, варягами замордованного, ой как много.
— Да я все понимаю, — кивнул головой лекарь. — Здраве будь, Лучан, — сказал он и протянул гончару руку.
Тот пожал ее. Серафим вздохнул облегченно.
— Ну, рассказывай, — сказал Ицхак, как только прикрыл за собою дверь.
— Со сбитнем-то что?
— Будет тебе сбитень, — кивнул посадник. — Это же не год разом. Может, пока вином мадьярским погреешься? — Он взял стоящий на столе кувшин. — Хорошее вино. Мы спробовали.
— Можно и вином.
— Вот и чарка чистенькая. — Серафим придвинул чарку поближе к лекарю.
— А ты что, тоже приложился? — Соломон с удивлением посмотрел на христианина.
— Да ну, что ты! — перекрестился тот. — Избави Боже. Пост же.
— А донос в Царьград уже отправил?
Даже в тусклом неровном свете было видно, как священник покраснел.
— Какой донос? — спросил он.
— Ладно тебе, — усмехнулся Соломон, переглянувшись с Ицхаком. — А то люди не знают, откуда кесарь про житье бытье киевское узнает.
— Так они многое знают. — Священник посмотрел на сидящих, а потом подмигнул Соломону. — В Белой Веже каган, наверное, тоже не в потемках сидит?
— Будет вам. — Любояр встал и поднял свою чарку. — Потом разберемся, кто какому богу служит. Сейчас о деле думать надо.
— А что тут голову ломать, — подал голос Лучан. — Варяги у всех богов поперек глотки стали.
Выпили.
Священник посмотрел на них с завистью и слюну сглотнул. Потом, точно опомнившись, перекрестился быстро и прошептал:
— Слава Тебе, Господи. Отвел от искуса.
— Не тяни, — сказал Ицхак лекарю. — Слух-то уж по всей Руси разнесся…
Долго потом сидели эти пятеро в горнице у посадника козарского. Разговоры разговаривали. Сбитень да вино пили. Пироги с зайчатиной ели. А как светать стало, разошлись. Да только не по своим домам.
Лучан по Подолу прошелся. И по гончарному концу, и по кожевенному. И к кузнецам, и к стрельникам заглянул. Даже в рыбачью слободу до первых солнечных лучей успел.
Серафим на заутреню поспешил. Проповедовать он нынче со значением собирался.
А Любояр с Ицхаком по Козарам прогулялись.
Только Соломону было не до прогулок. Больной у него был тяжелый. Купец из Булгара. Животом сильно маялся, помощь ему от лекаря была нужна…
19 сентября 945 г.
С утра в киевском граде царила суета. Холопы стучали топорами. Возводили перед теремом высокий помост. Холопки готовили еду и питье. Ольга суетилась больше всех. Кричала и на тех и на других. Распоряжалась готовкой. Следила, чтобы на длинные столы стелили чистые скатерти. Оттаскала за волосы случайно подвернувшуюся девку, чтоб делом занималась, а не путалась под ногами.
— Ишь, разошлась варяжка, — шепнула кухарка пробегавшему мимо отроку. — Точно сама на стол Киевский сесть собралась…
— Так ведь не за себя, за сына волнуется, — ответил отрок и умчался, окликнутый суровым ключником.
— Да хоть за самого Перуна, — проворчала кухарка, перемешивая большой деревянной лопатой варево в огромном чане.
И дружинники оказались при деле. Чистили броню. Полировали мечи. Щиты перетягивали [171] . Свенельд дружинников в строгости держал. Но и заботился о варягах. Ни один без благодара не оставался. И данью щедро делился. Понимал Свенельд, что опорой власти ратники служат. Молодой, а не хуже отца родного. За то и уважали его.
171
«Щиты перетягивали». — Щиты представляли собой деревянный каркас из мягкого дерева (обычно — липы), обтянутый толстой воловьей кожей. Когда кожа трескалась, ее заменяли.