Чтение онлайн

Настоятель Игнатий был осторожен и мудр. Знал он подобные времена, когда каждый необдуманный шаг, опрометчиво сказанное слово грозили смертью.

— Святые братья, и горестные и полезные вести передадите утром ноне сами.

— Боже упаси, святой отец благочинный, нам в Кремль нельзя, — предупредил Сильвестр.

— Истинно нельзя, — согласился Игнатий. Он догадался, что под монашескими сутанами укрывались вовсе не монахи. Не было в их глазах годами воспитанного послушания, да и чины нарушали в обращении.

— Сейчас вас отведут в келью, и вы дождётесь того, кто примет от вас исповедь. Вижу, и отдохнуть вам нужно.

— Спасибо, преподобный отец, — ответил Сильвестр. — Тако же дайте нам бумаги и чернила с пером.

— Еммануил, — ответил настоятель и велел чернецу отвести Катерину и Сильвестра в свободную келью.

В келье с почерневшими от времени бревенчатыми стенами стояли две широкие дубовые скамьи да лежали на них свёрнутые тюфяки-бумажники. Пред образом Николая-чудотворца горела лампада и стоял аналой. Оконце было занавешено. Пахло лампадным маслом. И было глухо, как в глубоком подземелье.

Когда Сильвестр и Катерина остались одни, он подошёл к ней, откинул капюшон и поцеловал в губы.

— Ты ложись, сосни, ладушка. Умаялась досталь...

— Умаялась, любый, прилягу. А тебе пусть Всевышний даст сил описать всё надобное, донести до россиян. — Теперь уж Катерина сама поцеловала своего преданного друга. — Солнышко моё, — прошептала она и тихо отошла, присела на лавку, откинулась к стене и закрыла глаза.

Вскоре пришёл настоятель Игнатий, принёс чернила, перо, бумагу. Он положил всё на аналой, негромко сказал:

— Да поможет тебе Всевышний, — и ушёл.

Сильвестр разложил бумагу, осмотрел перо, макнул его в чернила и задумался над первым словом. Он должен был написать о том, какую предательскую роль играл Гришка Отрепьев, провозгласивший себя царевичем Дмитрием. Сильвестр был уверен, что добытые им с Катериной факты, обнародованные повсеместно на площадях городов, заставят отвернуться от Гришки всех истинных россиян, кому дорого отечество. И вот уже первые слова легли на бумагу. «Сие пишу так, как узрел в подлинном листе, писанном 25 мая 1604 года от Рождества Христова: «Мы, Димитрий Иванович, Божиею милостию царевич Великой России, углицкий, дмитровский и проч., князь от колена предков своих, и всех государств Московских государь и наследник, по уставу Небесному и примеру монархов христианских избрали себе достойную супругу, вельможную панну Марину, дочь ясновельможного пана Юрия Мнишека, коего считаем отцом своим, испытав его честность и любовь к нам, но отложили бракосочетание до нашего воцарения». Сильвестр писал дословно. Он не только помнил оную клятву самозванца на память и держал её на кончике языка, он видел её со всеми помарками, с зачёркнутыми словами и продолжал писать, как врезалось в зрительную память: «Тогда — в чём клянёмся именем Св. Троицы и прямым словом царским — женюся на панне Марине, обязываясь: 1) выдать немедленно миллион злотых на уплату его долгов и на её путешествие до Москвы, сверх драгоценностей, которые пришлём ей из нашей казны московской; 2) торжественным посольством известить о сём деле короля Сигизмунда и просить его благосклонного согласия на оное; 3) будущей супруге нашей уступить два великия государства, Новгород и Псков, со всеми уездами и пригородами, с людьми думными, дворянами, детьми боярскими и с духовенством, так, чтобы она могла судить и рядить в них самовластно, определять наместников, раздавать вотчины и поместья своим людям служивым, заводить школы, строить монастыри и церкви латинской веры, свободно исповедуя сию веру, которую и мы сами приняли с твёрдым намерением ввести оную во всём государстве Московском».

— Ну еретик! Ну ехидна! — воскликнул Сильвестр вновь. — Да ни в кои-то веки не быть оному, да чтобы русский народ в лютера выродился!

В обязательствах самозванца было сказано и другое. И Сильвестр написал дословно: «Если же — от чего Боже сохрани — Россия воспротивится нашим мыслям и мы не исполним своего обязательства в течение года, то панна Марина вольна развестися со мною или взять терпение ещё на год».

— Ишь, ушкуйник, в благородного задумал играть, — опять рассердился Сильвестр. Да и как было не ударить горячей крови от иудиных планов расстриги. Вызнал Сильвестр и то, как Гришка пообещал отцу Марины отдать в наследие княжества Смоленское и Северское, ещё многие уезды в дар королю Сигизмунду. И об этом Сильвестр дописал уже от своего имени.

Он сильно вспотел, пока писал, так трудно далось воспроизведение грамоты-обязательства. Он не стал описывать, как добыл сведения из той Гришкиной грамоты. Кому нужно знать его и Катерины ведовскую силу, разве что во вред им. Сам же Сильвестр, вспомнив, как всё было, вновь пережил сладостное чувство своей власти над простыми смертными.

В ту ночь дворец ясновельможного пана Юрия Мнишека в Сомборе погрузился в сон рано. Дремали в воротах стражи. А Сильвестр и Катерина, как два Святых Духа, во всём белом, со светящимися нимбами, прошли мимо стражей, проникли во дворец, возникли в спальне Гришки Отрепьева, и, пока Сильвестр охранял его сон, Катерина нашла написанное обязательство и подала Сильвестру. Сама написала на чистом листе припасённой впрок кровью красного петуха:

«Да будет тебе обвинением, расстрига, сие предательство своего народа на Страшном суде». И подписала: «Святые Апостолы».

Сильвестр, прочитав грамоту, положил её рядом с письмом Катерины, и они также бесшумно покинули спальню и дворец.

Утром стражи клялись пану Мнишеку, что видели Святых Духов. Да так оно и было: следы их обнажённых ног от входа во дворец до спальни Гришки, оставленные на паркетных полах, оказались несмываемые. А Гришка как ни пытался сжечь лист с проклятием — так и не смог, не горел. Спрятал он его в печной трубе, с тем и поспешил уехать из дворца Мнишека к границам России. Сильвестр и Катерина тем временем благополучно вернулись в Москву.

Чуть только стало светать за окном кельи, в дверь постучали. Сильвестр и Катерина будто и не спали. Они тотчас встали, надели капюшоны. Спустя миг Сильвестр открыл дверь кельи и впустил митрополита Гермогена. За его спиной Сильвестр увидел настоятеля монастыря. Он кивнул Сильвестру головой, дескать, доверься, и ушёл.

— Я пришёл к тебе по повелению патриарха. Говори, с чем вернулся из Киева и Сомбора.

— Отче владыко, благослови, — попросил Сильвестр.

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа, — благословил Гермоген.

— Выслушай, владыко, печальную повесть. Мы пришли в Москву три дня назад. — Катерина стояла сбоку у стены, низко опустив голову. Гермоген бросил на неё быстрый взгляд и сел. Сильвестр продолжал: — Как повелел патриарх, остановились в церкви святого Николая у отца Павла. Грамоту Киевского воеводы отдали ему и попросили передать патриарху. Он ушёл и пропал.

— Сие прискорбно... — Смуглое лицо Гермогена было хмурое и озабоченное. — Отец Павел благородный святитель. Знать, беда с ним... С чем вернулись из Речи Посполитой? — спросил Гермоген.

Сильвестр молча подал исписанные листы в свитке.

Гермоген взял их, раскатал, придвинулся к лампаде, стал читать — и чем дальше читал, тем становился мрачнее. А дочитав, сурово произнёс:

— Сатана! Исчадье ада! Русской землёй торговать задумал! Веру русскую истоптать, испоганить решил! Ан нет! Сдохнешь на дыбе, и тогда земле не предадим! Псам голодным на свалку бросим! — Гермоген обнял Сильвестра: — Дети мои, вельми рад, что вы есть на Руси! С таким народом Русь никому не покорить. Да спешить надо, дело не ждёт. Ну, спаси вас Бог! — И Гермоген шагнул к двери, открыл её, потом остановился, будто споткнулся о порог, снова закрыл дверь. — Прости меня, Всевышний! Память всем отбило. — Он ткнул пальцем в грудь Сильвестра: — Ты ведун Сильвестр?

— Истинно, владыко.

— А ты, — Гермоген повернулся к Катерине, — ведунья Катерина?

— Истинно, владыко, — в тон Сильвестру ответила она.

— Да не грехом ли грамоту промыслила? — спросил митрополит.

— Чудодейством, владыко святый, — ответила Катерина.

— Ты всё равно великая грешница. Ан придёт время — и отмолишь свои грехи.

У Катерины — ни капли страху в душе. Улыбается она Гермогену, тянется к справедливцу.

— Владыко святый, мы грешим ради земли родной.