Чтение онлайн

Чуть отходил от освещенной части улицы и вовсе терялся, боялся, что вот заверну куда-нибудь за угол и не смогу вернуться. Башка-то совсем отбитая, себя не помню, а уж как потом палатки найти и вовсе проблема. Ходил, ходил, думал, озирался, и ничего не придумывалось, а ноги уже не слушались, слабость накатывала тяжелыми волнами. Слабость норовила скосить совсем. Поволок себя к помойке, единственный выход — зарыться обратно в коробки и перележать до утра, а утром, как только первые лучи, уйти куда-нибудь, чтобы не попадаться никому на глаза, но и чтобы не терять из виду остановки и палатки. Дошел до гаражей, завернул за ржавую стену, которая еще недавно казалась бесконечной, и начал было сваливать побольше коробок в кучу, чтобы точно никто не заметил, и чтобы не замерзнуть. Пакет ужасно мешал, а положить его не пришло в голову. Засмеялся сам над собственной глупостью. Открыл пакет и обмер, обмер прям до самых кишок. В пакете лежал батон белого хлеба, пакет томатного сока, пачка сигарет и какая-то жестяная банка. Выхватил батон и накинулся на него как сумасшедший, ел, давясь, вгрызался в батон, отрывая зубами огромные куски, прямо руками впихивал в себя куски, понимал, что неправильно, страшно давился, и не мог никак остановиться. Раскачивался от слабости голодного психоза и жрал.

Первое ощущение того, что в желудке что-то есть, пришло после половины батона. Кое-как смог оторваться от него. Руки не просто тряслись, а ходили ходуном. Колотилось сердце, и кишки. Поднял упавший в голодном экстазе пакет, достал из него сок, еле-еле расковырял крышку, никак не мог понять, как она, зараза, открывается, но победил, никак нельзя было прогрызть пакет, а так хотелось разгрызть зубами угол и уже напиться наконец-то. Раскрутил крышку, пил, не давясь, а сдерживая себя всеми силами, которые еще были. Наконец желудок расперло так, что уже не то, что глоток, капля не уместилась бы. Все в пакет, все аккуратненько в пакет, это не просто остатки батона и сока, это кусочек жизни, потому что теперь с полным брюхом веселей, несмотря на то, что желудок разрезало болезненной судорогой, он был полон и это радовало. Отложил пакет в сторону, чтобы не потерять пока буду сваливать кучу из коробок. Начал было стаскивать коробки и запнулся ногой о какую-то деревяшку, пролетел половину помойки и воткнулся лбом в брус, больно, и обидно.

— Вот дерьмо… вот урод, — стал подниматься и увидел, что это лестница, уродливая лестница, сколоченная как попало, кривая и косая лестница. И все проблемы с тем, где пересидеть, решились, главное теперь было не шуметь. Поволок лестницу к стене, приставил ее, поднялся и понял — вот он единственный выход. Крыши гаражей были широкими и бесконечными. А главное сухими. С огромным трудом, падая и бесконечно долго отдыхая между падениями, затащил на крышу матрас. Потом принес пакет. Потом еще долго шарил в темноте по своей помойке, перебирал тряпки и прочее барахло, выбрал самые чистые и сухие коробки, и их затащил на крышу. Сил не осталось совсем, но надо было еще раз спуститься, потому что внизу среди мусора нашел старую шубу, не очень шуба, но сухая, а к ней прилагался мешок, набитый какими-то тряпками. В последний раз на сегодня поднялся на крышу, заволок за собой с горем пополам лестницу, а потому что никто на свете не должен знать, что я тут отлеживаюсь. Разложил коробки, на них матрас, поверх матраса еще слой коробок, потому как сырой был матрас. Пристроил мешок под голову и укрылся шубой. И как последний дурак, вцепился в пакет со жратвой. И отрубился, нет, не уснул, на то чтобы уснуть сил не было, просто выключился.

Высокий Николаич не загнал бульдозер на помойку, ни когда подсохло, ни потом. Помойка оказалась пригоражной свалкой. В свете весеннего солнца, она не была такой уж ужасной. Я много думал о том, почему на ней оказался, все представлял себе, как пойду и достану из заначки паспорт и открою страницу, на которой стоит прописка — ох тыж, прописка! В первый раз побоялся смотреть, посмотрел мельком, но так, совсем бегло. Представлял, как найду улицу, найду дом и квартиру, как позвоню в дверь, почему-то видел большую железную дверь на втором этаже, и как мне откроет красивая молодая женщина. Но ни разу не решился уж не то что пойти и найти, а даже посмотреть в паспорт, ведь не просто так меня на эту помойку занесло, не просто от нечего делать мне наваляли. Я чувствовал, что не просто, я ничего не помнил, но каким-то уголком сознания понимал, что не так легко все было. Как не знал и боялся, наверное, вспоминать. Детей в паспорте не было и это единственное, что позволяло мне бояться. Хотя не знаю, смог бы попереть обратно, если бы в паспорте были записаны дети, не стал себе врать, потому что не чувствовал ничего при этих мыслях, не было у меня детей. Никого у меня не было, и та красивая женщина, видимо, просто результат отбитой башки.

Ходил каждый день мимо той помойки. Чего там только не было. Я тихо устроил свой мирок из коробок и старого матраса, за ржавой стеной оказались гаражи. А за гаражами лесопарк. Вот там мой мирок и окопался. В старом недостроенном КПП, стоящем у шлагбаума внутри леса, на дороге, ведущей вникуда. После топтаний вокруг палаток и гаражей, я все-таки решил, что лучше уж в лесопарке пересиживать, там нет никого, даже собачники, как я заметил, гуляли с другой стороны. А с этой вроде совсем заброшенный лесок, на стриженный, не чищенный, обрамленный помойками и свалками. Вот за них я и пошел в поисках чего угодно, ямы, канавы, думал, приволоку досок или чего-нибудь еще и совью себе гнездо, то есть берлогу. Было бы где спрятаться от глаз и от дождя, потому что чужих глаз боялся, а своих глаз видимо не было в этом мире, не было больше у меня глаз, в которые мне не страшно посмотреть.

Шатался по краю леса, боялся, что уйду подальше и не смогу вернуться, а тут паспорт, тут добрый торгаш, тут надежда выжить. Потом понял, что надо просто вернуться к домам и посмотреть название улицы, в конце концов, не может быть в городе дремучих бесконечных лесов, а улицу можно найти, главное запомнить, а вот на память я полагаться не мог, но как-то надо было перемещаться. Вернулся к домам: название улицы было таким смешным, что не запомнить его было невозможно — улица Ротерта, кто или что это Ротерт я не представлял, но более странного слова не слышал, а может и слышал, но не помнил, а потому и не забуду. Пошел обратно в леса, бродил долго по разным полузаросшим просекам, понял, что все не так страшно, что обратно надо просто идти на шум города. Но все же, опасаясь заблудиться, всякий раз возвращался на то место, где вошел в лес и шел в другую сторону.

Наконец наткнулся на идеальное убежище. И мечтать о таком чуде не мог. Просека, поросшая молодым березняком, вдруг на ровном месте прерывалась ржавым облезлым шлагбаумом, а рядом с ним стояла избушка, нет, не избушка, будка, не будка, в общем, какой-то непонятный маленький домок. Домик был кирпичный и с одним окном, судя по тому, что березы росли не просто рядом с крыльцом, а прямо из самого крыльца, тут очень давно не было гостей. Обошел вокруг и восторгу только прибавилось: даже дверь была на месте, мало того, за домиком, шагах в тридцати, стоял бетонный, похожий на какое-то оборонительное сооружение сортир. Я присвистнул и запрыгал от радости.

А главное — никого! Если тут кто и проходил до меня, то точно не в этом году, ни на полинялом снегу, ни на свежепроступившей грязи, следов не было, даже размытых, да и кто бы полез по такому бурелому в такую даль. Подошел к двери и озадачился, на двери висел замок, сбивать, не сбивать. Думал еле-еле, собью, а как потом закрывать, а от кого закрывать, а с другой стороны — почему нет, вот висит замок и никому вроде не надо. Крутил носом, крутил, да и вырвал петлю, вбитую в косяк, петля вырвалась аккуратно, так что ее можно была вставить обратно. Одна беда: рванул, не подумав, и все мои разорванные ладони закровили со страшной силой. Больно было, аж до локтей запульсировала боль. Поскрипел зубьями, осел, перевел дыхание, вроде ничего, жить буду. Втиснулся внутрь, потому как двери мешала росшая прямо из деревянных ступенек береза. А внутри просто царские хоромы… прям оцепенел от такой находки. Вот денек, вот подвалило сегодня, не знаю, не помню, что было вчера, но сегодня ко мне явно добрее, чем это самое беспамятное вчера. И "трудоустроился" и жильем обзавелся. Изнутри это было сказочно, невероятно, потрясающе. Больше восторженных слов в голову не пришло.

Итак, внутри моего теперь домушка стоял стол, письменный, колченогий, накрытый грязно-пыльной клеенкой, кровать с матрасом, подушкой и одеялом, было еще две раскоряченные табуретки. А больше мне и не надо ничего было, алюминиевый здоровенный чайник, кривая кастрюля были явной роскошью. Теперь у меня был то ли домик, то ли скворечник. Первое время я уходил из скворечника только чтобы пойти и убрать мусор и размести вокруг магазинчика того парня. Парень оказался армянином по имени Арег, я приходил каждый вечер, а он, молча, наблюдал за мной, я собирал мусор, выносил коробки, вот в его коробках я отлеживался, в его коробках из-под банок-склянок, подметал вокруг. Снега уже практически не оставалось, только кое-где еще валялись рваные мочалки, оставшиеся от сугробов, и солнце уже грело. Грело вовсю. Я потихоньку перестал вскидываться всем телом от резких звуков, от громких фраз, перестал прислушиваться к шорохам леса за стенами своей скворечни. Прошло немного времени, и я еще побаивался выползать днем, но уже не пригибался к земле, когда шел мести и грести к палаткам.

С течением все того же времени я узнал, что я не бомжара, а бродяга, потому что я маргинал, а не какой-то там. Пару раз пересекался с местными бродягами. Понял, что они тоже по-своему ничего. Есть и среди них люди, и люди разные. Постепенно я осмелел и стал ходить ночами к станции, и там выпивать с ними. Они разводили костер, собирали пойло и жратву и рассказывали каждый свой героический эпос. Я знал, что врут и сам врал. А что я мог рассказать, разве что про свою скворечню и про Арега. Я молчал. Приносил бутылку, которую брал вместо хавки, я не сразу решился попросить у него водки, но потом показал на бутылку, и он засмеялся, но дал, и велел приходить еще и утром помогать разгружать товар. С тех пор раз в две недели я стал брать водку вместо еды. Шел с ней в люди. Странные это были люди, и странные отношения, у всех своя территория, никто и никогда не лез на мою, но и расслабляться нельзя было, спишь, ботинки под голову — иначе проснешься без них. Старый, а может и не очень, бродяга по имени Леха научил меня разным премудростям. Как с кем общаться, как от ментов отмазаться, куда бутылки отнести, чтобы сдать, где их помыть, потому что грязные и с этикетками еще могут и не принять. Я вникал в тонкости бомжацкого быта, и чем глубже в них погружался, тем проще все становилось с одной стороны, и тем ясней я понимал, что я не отсюда. Понимал, потому что как ругаться с водилой из-за того, что он пытался впарить мне при разгрузке коробку с мятыми консервными банками, я-откуда-то внутренне знал. А вот тем, что бутылок можно насобирать и сдать за деньги, я очень сильно был удивлен. Леха оказался добрым мужиком и достаточно открытым для этой публики, нет, он не откровенничал особо, но в то же время с удовольствием делился основами выживания, остальные только ржали надо мной или тупо игнорировали.

Обычно мы с ним садились в стороне от компании и молча пили, а иногда он рассказывал мне, кем был в прошлой жизни. Леха был летчиком, был генералом, был крупным партийным функционером, Леха был всем. Я тоже отвирался, боялся своего беспамятства, мне казалось, что через него я страшно уязвим. Я знал, что у меня есть ниточка к прошлому и знал, что она надежно запрятана, но как потянуть за нее, что я вытяну, не знал. Вот я и сидел, в основном молча. Нечего мне было рассказать. Я, конечно, сочинил завиральную теорию. Нашел за палаткой бумажку с от руки написанным расписанием электричек Орел-Тула, а с обратной стороны Тула-Москва, и фантазия сама нарисовала, что я вот как раз из Орла. Добрался до Москвы, а потому что вот в Орле все сгорело, и вообще косил под не сильно умного, даже слегка дебиловатого парня, потому что не понимал, как надо было поступать, если все сгорело, да и к дебелым вопросам меньше. Так вот, за уборкой у Арега, редкими попойками у станции, прошла весна. Потом моих корешей повадились гонять менты, нет, гоняли всегда, но тут прям ополчились, и я пару раз получал дубинкой, потому теперь на станцию ходил кружным путем и сначала выглядывал из-за самого дальнего угла, потом подходил ближе, обходил кругом и много раз подряд не находил там никого.