Чтение онлайн

— Ага, и еще слепой на обе руки, — ну, давай веселиться, давай поиграем. Даже на "Вы" удостоила. Правильно, покажи, какая ты воспитанная.

— Нет, правда, — о как губки дуем, ай молодец, красавица, ну прямо Клеопатра Медведковского разлива.

— Конечно, правда, такие губы врать не могут. Ладно, милая, мне еще мести и мести…

— Ой, да бросьте вы, все равно к утру алкота заплюет все, а утром вы опять подметать будете, — так прямо убедительно говорит…

— Такая наша доля, красавица, шей да пори, не будет пустой поры.

— Чего? — смутились блудливые глазки.

— Да так, поговорка вспомнилась, пойду я, милая, до утра, утром поболтаем.

— А где Вы живете? — разочарованно спросила прелестница.

— Да рядом, Танюш, не переживайте, буду как штык, без опозданий, — разочаровалась, кошка драная, но виду вреде не подает.

Составил рабочий инструмент как положено за палатку и двинул в сторону скворечни. Какие-то картины мелькали в голове, но пока не складывались в единую. Я быстро дошел до скворечни. Вот он, мой домик в деревне. Вспышка и темнота, и домик в деревне, маленький домик с наличниками, на переднем дворе ракита, развесистая и наклоненная вправо, на ее нижней ветви висят простенькие веревочные качели с дощечкой вместо сидения. Рядом цветы, а на заднем дворе хлев и курятник, а дальше огромный сад с малинником и смородиновыми кустами, а в саду на кирпичах вместо ножек старая кровать. Я упал на колени и начал загружаться, страшно и болезненно, я корчился, как старый башмак в костре. Я вспомнил, что раньше в этом домике я был счастлив.

Ничего больше. Только, то, что был счастлив. Я лежал на полу скворечни, а перед глазами из темноты выплывал маленький домик, черный бревенчатый сруб, с покосившимся крыльцом, и шиферной крышей. Дом был какой-то нелепый и трогательный, забор корявый, калитка висит на одной петле, слева от крыльца поленница, вдоль забора высокие цветы, желтые тревожные цветы. За домом прилепленный хлев, потом сад, в конце которого обычный деревенский сортир, огород с картошкой, а за огородом небольшая речка, на берегу которой баня, маленькая баня по-черному, а за речкой лес… А за лесом, если идти вдоль берега, через два километра трасса, трасса на Москву. Теперь я понял, что мне делать дальше, я еще не понимал зачем, почему, но знал, что найду себя я только там, в этом маленьком домике.

Утро пришло вдруг, а с утром вдруг пришел август, и дорога в осень, потому что домик тот стоял на краю осеннего леса. Моя осень будет в том домике. Там уже была одна моя осень, я не помнил, долгая она была или нет, но я стоял, привалившись к поленнице, и смеялся, и был счастлив, помню, что я был бесконечно, безудержно счастлив. Я с кем-то разговаривал и смеялся, и мне было очень хорошо, кто это был не помню, помню только, что это была женщина, и у нее были босые ноги и выпачканные землей руки, он была молодой и смеялась со мной вместе, но кто она, сестра, жена, подруга, или просто… нет, не просто, точно не просто. Такая нежность заполнила сердце, что не просто, там кто-то близкий и родной. Потому что я не хотел уезжать, я что-то говорил, говорил, смеялся, а сам не хотел уезжать. Аж щемило сердце, как не хотел уезжать. Я стоял у машины и махал рукой, потом выезжал из этой деревеньки, какая она маленькая, всего семь домов, и катил в сторону трассы, а потом у указателя на Москву выруливал на трассу и гнал изо всех сил. И я помню, почему: потому что хотел быстрее вернуться. И тут вспышкой вспомнил дорогу, вспомнил, как я ехал в Москву. И решение уже было в моей голове.

Я решил не тянуть и не откладывать, встал, собрал свой не сильно хитрый скарб, и пошел к своей стародавней заначке. Я помнил про права, все время помнил. Дойдя до гаражей, я полез на помойку, туда, где я плавал в коматозной нирване так недавно. Там в проржавелом листе железа была дыра, вот в этой язве стены и лежала моя захороночка, завернутая в сто пакетов, бережно оплавленных спичками.

Я успел вымести, выгрести, вынести. И теперь сидел, и курил, ждал Арега, укрываясь от обстрела хитрых глазок. Он подъехал через шесть сигарет.

— О, Арс, чего рано так сегодня? — я поднялся на встречу, и мы пожали руки.

— Я все, Арег, ухожу.

Мы помолчали. Все-таки он умный мужик. Он просто мужик!

— Что надо?

— Ничего, — потому что теперь у меня было главное, дом, а со всем остальным я разберусь. Мы еще помолчали.

— Ну, ты знаешь, если что, где я. Давай, Арс, удачи тебе. Вот это за сегодня, — Арег протянул мне сто пятьдесят рублей. А сунул их в карман. Мы обнялись, похлопали, как водится, друг друга по спинам, и я пошел. Забросил свой мешок на плечо и пошел.

До станции я дошел по инерции, не разбирая дороги, голова моя была занята уже совершенно другим путем. Потолкавшись вокруг платформы больше часа, я нашел-таки Леху.

— О-о-о-о, ешки-трешки, какие люди… каким ветром к нам посередь белого дня таку звезду занесло, — начал балагурить Леха.

— Хорош, я попрощаться. Ухожу я Леха. Все.

— Во-о-о-о, а че ты теперь ко мне за разрешением ходить-та буишь, ну давай, иди.

Леха вроде смутился, но что там поймешь в этих глазах. А попрощаться хотел. Пускай знает, что я просто ушел, а не сдох где-то, как подзаборный пес. Не дороги и не близки, просто два бомжа на одной помойке. Но попрощаться хотелось, очеловечивался чтоли…

Я шел уже несколько часов, а еще не дошел до трассы, я все шел и шел по городу. Денег на транспорт было бесконечно жалко. "Симферопольского шоссе 2 км" Спасибо тебе, добрый указатель. Я доплелся до остановки и решил передохнуть. Остановка обычная, заплеванная, но желанная. Ноги гудели, по моим подсчетам я прошел уже около тридцати километров. Упал на лавку и вытянулся. Хотя, чего это я, МКАД и все несутся мимо, на остановке только я, улегся на лавку, спина почувствовала ребристое тепло досок. Долго разлеживаться было просто нельзя. Еще столько идти, а идти хотелось, только мешок комковатый и бестолковый. Лавка была узкой и короткой, рука соскользнула и упала на что-то мягкое и теплое. Я вздрогнул от неожиданности прикосновения и сел. Из-под лавки торчал здоровенный, старый солдатский рюкзак. Вытащил его. Вокруг ни души. Я тут уже минут двадцать. Видимо давно стоит рюкзачок, потому что прогрелся хорошо под августовским солнышком. Ну надо же, какая удача, так вовремя рюкзак попался, мешок набивал плечо и сползал постоянно, а тут рюкзак. Я подхватил, было, рюкзак, но он не был легким, подъемный само собой, но не легкий.

Сел, поднял рюкзак, расстегнул клапан, развязал шнурок, открыл. В рюкзаке аккуратно уложенные сверточки и кулечки, стал внимать по одному, и кружиться вместе с головой всем своим нутром. Колбаса копченая, чеснок, вареные яйца, банки с тушенкой, килька в томате, еще колбаса, огурцы свеженькие, тока тепленькие. Кто-то видно на дачу ехал или просто на природу. В правом кармашке пара носков и носовые платки, в левом сплющенный рулон туалетной бумаги. Вот запасливый товарищ. Раз рюкзак так нагрелся, значит с утра стоит, и за ним вряд ли вернутся. Вот повезло! Пожалуй, можно с таким везением смело топать вперед. И без него шел бы, и не жужжал, а с ним все же веселей. Отложил пару яиц, остальные надо будет аккуратнейшим образом сложить обратно. Теперь я спокоен, что дойду, и не просто дойду, а прямо-таки с комфортными пикниками по пути. Я вытряхнул свой нехитрый скарб из мешка на лавку, смотал самым плотным образом пуховик. Затолкал его на самое дно рюкзака, распихал свое банно-прачечное и исподнее по карманам, а продукты, трясясь над каждым сверточком, уложил поверх пуховика. Рюкзак стал похож на шар, но это не могло не радовать. Забросил за плечи и выдвинулся дальше.

Наконец я вышел на трассу и шел по обочине, не очень-то разбирая дороги. Потому что это была не просто трасса или дорога. Это был мой путь, вот такой, с пробоинами и перекосами. И я знал, что я дойду, дойду до того маленького дома с покосившимся крыльцом. Мне некуда было сворачивать, я не знал, почему, но точно знал, что теперь только по главной и никаких поворотов. Теперь всегда вперед. И я шел и шел, до тех пор, пока солнце не закатилось за горизонт и не перестало пачкать небо оттенками оранжево-красных лучей, и пока небо не почернело и не развесило звезды на своем брюхе. Оно бесцеремонно развалило свое звездное брюхо по верхушкам деревьев. Как было хорошо. Это было только мое небо, и только моя ночь. Я был легок и радостен оттого, что у меня теперь был путь. И как пробивается сейчас млечный путь сквозь листву, так и мой путь пробивался через беспамятство и обрывки ощущений. Но он уже был мой путь.

Отойдя от обочины, я выбрал место повыше и посуше. Ни костра не хотел, ни ужина. Просто завалился на мягкий мох, просунул руку в лямку рюкзака и стал смотреть в небо, ходить глазами по млечному пути. Где-то на середине я уснул, а проснулся от сырости и холода. Надо было достать пуховик. Но вчера мысли о ночевке в лесу были далеко, а сейчас и ни к чему, согреюсь на ходу. Съел пару оставшихся яиц и в путь.

Остаток дороги пролетел как американские горки вверх, вниз, вверх и такой простор, и полет. Чем дальше дорога уходила от Москвы, тем более ухабистой и контрастной она становилась. Я не шел, я летел, я не мог остановиться больше ни на секунду, меня кто-то будто толкали в спину и одновременно тянули за волосы вперед. До заветного поворота я летел на одном дыхании… и сник. А вдруг, вертанулся в голове буравчик, там за поворотом не будет деревни, и мозги ухнулись в пустоту… нет, такого не может быть, и рванул дальше, перелесок и вот она, семь домов, ровно семь, и вон он. Мой последний. Особняком. Мой…