Чтение онлайн

Я смеюсь и качаю головой. — И не говори. Ладно, а что насчёт Каллана? — продолжаю я. — Просто поражаюсь, насколько вы с Люси похожи. А вот Каллан явно из той же семьи, но у него совсем другие глаза.

На секунду его выражение меняется. В глазах гаснет привычный огонёк, а голос звучит тише. — Мы с Люси в маму пошли. А Каллан больше похож на отца. Он погиб, когда мы были маленькие. В автокатастрофе.

Чёрт. Я не хотела задеть такую тему. У меня падает сердце, когда вижу, как в его взгляде появляется тень. Я сглатываю, желая, чтобы спросила что-то полегче, менее личное.

— Нокс, прости. Я не хотела напомнить о тяжёлом.

Он натягивает небольшую улыбку, отмахиваясь, но я чувствую тяжесть в его словах. — Всё в порядке. Мне тогда было всего восемь.

Сердце сжимается при одной мысли об этом. Потерять родителя во взрослом возрасте было тяжело. Но в детстве? Да ещё так внезапно?

— Наверное, это было ужасно тяжело для вас.

Он кивает, плечи чуть расслабляются. — Да, нелегко. Но потом мама снова вышла замуж. Пол — замечательный. По-настоящему нас принял. Многие, кто нас знают, даже не догадываются, что мы ему не родные.

Я слышу в его голосе, насколько сильно этот человек любит свою семью. — Похоже, у тебя действительно потрясающая семья.

Гордость в его голосе не спутать ни с чем: — Так и есть. Лучше, чем я мог мечтать. — Он делает паузу и добавляет: — Про твою семью я кое-что знаю от Роуз. Твоя мама ведь была её сестрой-близняшкой?

Ком встаёт в горле. Я киваю, проглатывая нахлынувшие эмоции.

— Угу. Так и есть. Её не стало, когда мне был двадцать один. Рак. — Я останавливаюсь, собирая силы, чтобы продолжить. Что-то в его взгляде — понимающем, терпеливом — делает это легче. — Мне было очень тяжело. Она была самым добрым человеком и всей моей опорой. Думаю о ней каждый день.

— Даже представить не могу, как тебе было тяжело, Джульетта, — его голос становится тише, а брови сдвигаются. В его взгляде искренняя, неподдельная эмпатия. — Роуз всегда так тепло о ней говорит. Даже по рассказам ясно, какой она была невероятной.

Его слова обрушиваются на меня сильнее, чем я ожидала.

— Спасибо, — шепчу я, сглатывая застрявший в горле ком. — С другой стороны, отец у меня есть. Только я не знаю ни кто он, ни где. В этом плане корабль уже уплыл.

На его лице мелькает смесь любопытства и лёгкого веселья. Он смеётся — спокойно, мягко. В этом есть что-то утешающее: он всё принимает легко, не лезет глубже, не жалеет, а просто понимает. — Чем ты занимаешься в Штатах?

— Я учитель второго класса, — улыбаюсь я, и слова слетают быстрее, полные энергии. — Каждый день что-то новое. Дети — те ещё непоседы, но это того стоит.

— Звучит так, будто тебе некогда скучать, — в его глазах снова вспыхивает озорной огонёк. — У тебя ведь летние каникулы, да? Думаешь остаться в Шотландии подольше?

Я замечаю это.

Ту самую нерешительность во взгляде, тот невысказанный вопрос, повисший между нами тонкой, хрупкой нитью. Он пытается понять, сколько у нас времени, сколько места остаётся для того, что может быть дальше. Я делаю медленный вдох, осознавая, что следующие слова могут изменить всё.

— Я думаю… — начинаю я, опершись подбородком на ладонь и встречая его взгляд, позволяя словам сложиться. — Я останусь здесь подольше. Настолько, насколько смогу.

На секунду мне кажется, что он выдыхает, будто до этого неосознанно задерживал дыхание.

— Джульетта? — Его голос низкий, мягкий, будто затягивает меня к себе.

Я слегка наклоняю голову, инстинктивно чувствуя, что сейчас что-то изменится, сердце ускоряет ритм, когда его взгляд скользит к моим губам. Воздух между нами искрится ожиданием.

— Я очень хочу тебя поцеловать, — говорит он. В его голосе нет ни тени сомнения, ни капли игры. Только честность, от которой у меня учащается дыхание.

Боже.

В том, как он это произносит, есть что-то особенное. Не самодовольно, не заученно, а по-настоящему, и это разбирает меня на части. Может, это и не должно казаться чем-то редким и хрупким, но именно так и ощущается. Как стоять босиком на краю утёса, а мир — широко раскинувшийся внизу. И я знаю: то, что будет дальше, перепишет всё, что я думала о себе.

Потому что меня уже целовали. Меня уже хотели.

Но это? Это похоже на то, что меня видят. Что меня выбирают — не за ту отполированную версию, которую я выставляю напоказ, а за настоящую, беспорядочную, с душой нараспашку, сидящую здесь перед ним.

Сердце будто подступило к горлу и колотится так, что о гордости уже не может быть и речи. Самое удивительное, что мне всё равно. Я хочу, чтобы он видел. Хочу, чтобы он знал, как сильно я хочу его в ответ.

Я глотаю воздух, голос едва держится.

— Да? — выходит тихо, дрожащим, крошечным, но, может быть, самым смелым словом в моей жизни.

— Да, — отвечает он, будто это самая простая истина на свете. — Но только если ты сама этого хочешь.

А я хочу.

Я делаю ещё один медленный вдох. — Тогда чего же ты ждёшь, Капитан?

Он не теряет ни секунды, подтягивает мой стул ближе — движение такое плавное и естественное, мои бёдра оказываются прямо между его. Его пальцы мягко запутываются в моих волосах, лёгкий рывок — и искра бежит по всему телу.

Когда его губы накрывают мои, это совсем не похоже на первый поцелуй.

Это как если бы все наши недосказанности, взгляды украдкой и «а что если» наконец вспыхнули.

Это всё, о чём я даже не подозревала. Нежно, но уверенно. Терпеливо, но до дрожи захватывающе. Он целует меня, как что-то, чего он ждал, как что-то, по чему он изголодался.

И, боже, я чувствую это везде.

В том, как его пальцы сжимают мои волосы, будто он не может представить, что отпустит. В том, как его губы двигаются по моим — изучая, запоминая, оставляя меня без сомнений, что это не просто что-то случайное.

Это тот поцелуй.

Тот, который переписывает всё остальные.

Прежде ни один не прокатывался по моему телу одновременно огнём и безопасностью, не заставлял чувствовать себя настолько желанной, что хочется плакать.

Я таю в нём без раздумий, обвивая руками его шею, притягивая ближе. Он стонет в ответ, и я ощущаю это до самых костей. Его язык мягко скользит по моей нижней губе, пробуя меня, молча прося большего. Губы сами приоткрываются, и в тот же миг его язык входит, медленные, дурманящие движения стирают всё вокруг.