Чтение онлайн

– Здесь так много людей, а вы уделяете слишком много внимания для меня одной, Егор, - и его отчество действительно начало теряться где-то в горле, - Дмитрич.

Я уже подходила к нему, уверенно, просто, словно его вызов – не более чем фарс.

– Итак, о чём ты хочешь поговорить со мной? – такой весь любезный из себя.

– А вы? – поиграем, практикант, поиграем. – Невежливо, если только я буду удовлетворённой.

Смех в аудитории из-за моей пошлости. Я делаю вид, что не хотела этой реакции и за свои слова не отвечаю. Но, судя по взгляду историка, смешными мои слова он не находит. Более того, он не верит в мою невинность, якобы это было сказано специально. Я ведь так нагло покушаюсь на его авторитет, причём не впервые. Какая я бесстыжая девочка, однако.

– Скавронская, за мной, - стушевался, хах. Он развернулся и вышел из аудитории, придерживая открытую дверь, чтобы и я покинула помещение вслед за ним.

В коридоре никого не было, и стояла тишина. Шумно было только за дверью 202-й. Интересно, самые отчаянные покинули свои места и уже прильнули ушами к двери или нет?

– Слушаю вас, - весьма манерно поинтересовалась я, пока практикант озирался и шагами измерял рекреацию.

– Ты что себе позволяешь, Скавронская? – было видно, как он сдерживал свою ярость, несильную, едва заметную, которую то и дело можно наблюдать на его лице. – Забыла уже о подруге, которая вылавливает меня везде и всюду? Кто вчера говорил, что потерять её из-за такого, как я, ты не хочешь?

– Надо же, вы помните о ней из всего этого ледового побоища влюблённых идиоток, - грубила я, не отдавая отчёт тому, что его провокация и шантаж – всё, что сейчас он мог позволить себе, чтобы вразумить меня.

– Из-за меня, Скавронская, очень много людей страдает, от молоденьких девочек вроде тебя до вполне взрослых женщин, - практикант подошёл ближе и, положив руки в карман брюк, чуть поддался ко мне так близко, чтобы видеть в моих глазах ответную реакцию на свои слова. – Из-за меня рушатся самые крепкие связи, не только дружеские.

– Вы пытаетесь меня запугать? – меня заинтересовал его рассказ о собственных достижениях, которыми он гордился или которых стыдился. Признаю, что мне было немного страшно, потому что эта таинственность, закрытая шторами неизвестная жизнь взрослого мужчины, манила и заставляла отбросить всякий интерес к истории. Наряду с ней, предметом обычной школьной программы, человек со своими скелетами в шкафу казался интереснее. Особенно этот человек, который совмещал и то, и другое.

– Я тебя предупреждаю, - его медленно двигающиеся губы замерли совсем рядом, чуть ниже моего уровня глаз, увлажнённые, не потрескавшиеся, выступающие. Я отвлеклась на его губы, а он продолжал смотреть в глаза и не мог не заметить взгляда. Чуть раскрыв рот, оттачивая каждое слово, не спеша, продолжал: – Меня можно любить на расстоянии, мною можно восхищаться, обо мне можно мечтать и вытворять в своих мечтах всё, что заблагорассудится.

Он сделал паузу, следя за тем, как меняется что-то в моих глазах, а у меня на лице не дрогнул ни один мускул, не выступила ни одна эмоция. Я молча ждала финала, как и он вчера, ждала не пояснений, а запретов, которые он поставит. Казалось, будто миг растянулся, секунды замерли, а молчание длилось слишком долго, непозволительно долго. А мы всё так же смотрели друг другу в глаза, словно ждали какого-то жеста, позволяющего продолжить разговор. И жест этот был не от посторонних, а от нас самих. Егор ждал, непонятно чего от меня, и моё непонимание, похоже, затягивало весь процесс разговора. Внутри опять чья-то рука скручивала мой желудок по спирали, но было не больно, а скорее неприятно, отчего дыхание сбивалось. Казалось, что воздуха вокруг недостаточно, что его слишком мало, что я вот-вот задохнусь.

– Не смей никогда приближаться ко мне, как к мужчине.

Слова застряли у меня в голове, раздаваясь эхом несколько раз. Желудок отпустило, но ощущение, будто что-то сдавливает горло, не давая дышать, не исчезло. В тот момент мне впервые стало страшно. Любопытство, которое всегда утолялось родителями, теперь оказалось под запретом. Он запретил мне приближаться к нему. Запретил приближаться. К мужчине. Но…

– Почему вы это мне говорите? – выдавила из себя я, всё ещё находясь под влиянием собственного псевдо-астматического приступа.

– Потому что из всех них, - он сделал характерную паузу, давая мне вспомнить забитую аудиторию девчонок, - ты самая опасная. Ты постепенно находишь во мне какое-то качество, которое тебе начинает нравиться, узнаёшь что-то, интересующее тебя. Постепенно начинаешь интересоваться моим мнением по поводу одной конкретной вещи, раздумываешь над ним и соглашаешься, перенимая себе мои собственные выводы. Ты начинаешь тонуть в жажде знаний, в интересе ко мне, теряя собственную неповторимость. Ты не умеешь влюбляться легко – такие, как ты, любят глубоко, сильно и страстно.

Каждое слово, каждое выражение в момент его молчания раздавалось в голове ярко и мощно. Словно меня кто-то пытается поднять, диафрагма не справляется, и дыхание перехватывает от этого взгляда, лица, находящегося так близко. Мне становится дурственно и безумно жарко в целой рекреации. До меня ещё долго не доходил смысл, и он это видел, но не реагировал. Все мои внутренности сжимались от того, что он меня знает лучше, чем я сама. Он, этот моральный урод и садист, ничего не делая, одними словами, взглядом, жестами рассказал в лицо всё то, что пряталось внутри меня. Обычно в такие моменты хочется что-то сделать, стать ещё ближе или решиться на какой-то шаг. Мне хотелось прекратить эту интимность – она была пугающей. Близкой, неутолимой, вожделенной и страшной. Я боялась что-то сделать. Из меня сделали нерв, оголённый, пульсирующий, томящийся. И это ощущение такой близости с мужчиной, пугало, это взрослое ощущение страсти, которое, словно лава, томилось внутри, подначивалось, сдерживалось, придавало моим глазам что-то такое, отчего Егор перестал дышать. Целых семнадцать секунд.

В ту субботу я ещё не знала, что лучше бы он умер от кислородного голодания или хотя бы тронулся умом, чем дальнейшие события.

Комментарий к Глава 2.

Коминтерн* - коммунистический интернационал; организация, объединявшая коммунистические партии различных стран.

Гитлерюгенд** - молодежная организация национал-социалистической партии Германии.

Допамин*** - т.н. гормон любви и желания.

========== Глава 3. ==========

Чтобы хоть как-то рассказать о том, как же всё-таки закончился семинар, я воздержусь от описания всей хронологии. Это не то, что я хотела бы вспоминать. Нет, сама дискуссия прошла замечательно. Тему он выбрал сам, ту же, по которой мы писали контрольную. Якобы с целью закрепить знания и проучить тех, кто написал откровеннейший бред. Всё прошло хорошо. Нет, серьёзно. Мы оба были активными, оппонировали друг другу, втягивали толпу в наши распри. Не было никаких заминок, перехода на личности и вообще любого отступления от заданной темы. Но у меня было нехорошее чувство, будто тот факт, что мы вышли вдвоём как-то обозначил наши отношения. Вернее, обозначилось индивидуальное отношение учителя к ученице. Не то, чтобы меня это задевало чисто на личностном уровне, просто не понравилось, что толпа людей, адекватных и не очень, среди которых были и мои хорошие знакомые, видели весь этот спектакль воочию. Я переживала, что Ксеня или Олька, или Лара не так воспримут эту ситуацию и обособятся. Сами по себе, они сильнее меня одной. Вовсе не потому, что их больше или они умнее, или красивее, или… да к чёрту эти или. Я просто переживала, что меня неправильно поймут небезразличные мне люди. Я переживала, что моё отношение к практиканту вызовет у них не те ассоциации. Не хочу потерять Ксеню, хорошее расположение Ольки или робкой Лары. Они для меня что-то среднее между просто одноклассницами и подругами. Кроме Ксени, конечно. Я-то её знаю долго и слишком хорошо. Надо ли говорить, что мои вчерашние предупреждения ей теперь казались мне самой недостаточными?

Но всё прошло лучше, чем я ожидала. На обратном пути, посадив Лару и Олю на маршрутку, мы успели перекинуться парой слов. Само собой, они, будучи моими самыми приближёнными лицами на том празднике жизни, спрашивали о разговоре с глазу на глаз. Втроём, пытаясь скрыть зародыш ревности, они выясняли и отшучивались, превознося историка выше самих себя. Что я могла сказать в такой момент? Каждое моё слово фиксировалось в их памяти и могло потом использоваться против меня самой. За прогулку, недолгую в принципе, я искусала все щёки, чтобы не сказать чего-то лишнего. Балансировать на острие ножа не так-то просто.

Ксеня же беспокоилась и плохо скрывала терзания. Мои слова её не убедили, в чём я не сомневалась. Она-то тоже знает меня хорошо. К сожалению. Пришлось врать, что он отчитывал меня, угрожал снова «двояк» по поведению поставить, какой бы я умной по истории не была. Иногда мне казалось, будто сам директор – ему не указ. Интересно, он хоть кому-то подчиняется?

Те слова, предупреждения и угрозы, въелись в память, как кислота. Разумеется, я переключала внимание то на уроки, то на назревающую с отцом беседу завтра, то на одежду, которую надену в клуб. Пару раз звонил Костя по скайпу, и мы общались по поводу семинаров, ведь списки составлял он и передавал куратору. А что я? Я до сих пор не знала, куда идти. Правда, история подвинулась под черту. Туда я ходить больше не собиралась. По крайней мере, до тех пор, пока не появится слишком много плохих отметок. Ещё одна «двойка» по поведению, и куратор имела право звонить родителям. Благо, что первую оценку уже исправила отсидкой и проверкой контрольных параллельных классов. Былая эйфория от такой лёгкости с практикантом теперь отягощалась его манерной речью, с придыханием, но отчётливой.