Чтение онлайн

На деле, ничего не могло произойти. Мы в лицее. Мы – это ученица и почти учитель. С разницей в шесть лет. С разницей в социальных статусах. С разницей, которой почти не было, в характерах. После того, как я увидела его так близко, как он испытал передо мной такие чувства, я не могла не заметить того, как хорошо его знаю, о скольких вещах догадывалась и сколько общего у нас. Пожалуй, рассказывать об этом всём слишком рано. Я бы хотела проверить на практике свои заметки.

Слишком бесчувственный монолог.

На самом деле я просто пытаюсь казаться такой, какой не являюсь. В тот момент во мне было столько эмоций, столько гормонов, столько вожделения, что я едва ли могла соображать. Мы просто смотрели друг на друга, иногда моргая, словно убеждались в том, что всё ещё помним, берём власть над собой и держим дистанцию.

Её мы сдержали. Как только за дверью стали слышаться слабые разговоры, мы пришли в себя. Постепенно начали заниматься своими делами: я вспомнила, что должна была пойти домой, уже написала Косте, и все мои вещи здесь, в 306-й. Егор Дмитрич достал из кармана пальто сигареты и зажигалку, подошёл к окну (пластиковое), открыл его настежь и присел на подоконник, как некогда в уборной.

– Никому ни слова, - после сильной затяжки произнёс практикант, выдыхая дым и ртом, и носом.

– Мы оба знали, на что идём. Ведь так? – я говорила устрашающе просто.

Взрослый мужчина уделил мне столько внимания. Если с ним ребячиться и строить из себя недотрогу, то попадусь в очередную ловушку его обаяния. За взрослые поступки отвечать надо по-взрослому. И давайте будем откровенными, в семнадцать лет сердце, может, и трепещет, как от первой любви, но не знать, что следует за этими сердечными муками и духовными отношениями – слишком по-детски. Старая советская закалка, когда узнать о сексуальных отношениях можно было только из разговоров со слишком откровенными родителями или из учебников по анатомии. Как тривиально. Нынешнее поколение более мобильно. Поэтому и я была подкована в этой теме неслабо, что и привлекло внимание практиканта. Ведь в его глазах я ученица, младше него самого и, скорее всего, несмышлёныш женского пола с обычным гормональным выбросом.

– Ничего не было, Скавронская. Не преувеличивай, - сосредоточившись на сигарете, говорил практикант. – Поняла?

Пытается убедить меня поверить ему на слово, чтобы информация не просочилась дальше нас двоих и этой комнаты. Он действительно оплошал. Причём, дважды. Первый раз, когда пригрозил родителями, а второй – сейчас. Мне даже жаль огорчать его, что я прекрасно осведомлена в этом. Но говорить о том, что находится ниже пупка и вообще вдаваться в такие подробности, не собираюсь. Незачем ему знать это. Нельзя позволять узнать о себе что-то компрометирующее. Хотя, если честно, тут сейчас столько компрометирующего было, причём, конкретных доказательств. И про то, как я чувствовала желание, и про то, как хотела себе оставить на память его дыхание на шее, и про то, что я позволила ему так с собой обращаться и даже никак не сопротивлялась. «Дрянная физиология». Так обычно я бы ответила, но нет, признаю, что мне действительно было хорошо, и это смущает, мои отношения и возможное развитие этих даже-не-знаю-как-назвать. Не совсем объятья. Но и он повёл себя не хуже моего. Так что мы квиты.

– Только хотела вам это сказать, - я вела себя странно, знаю. Я бы сказала, что моё собственное поведение после того, как чувства обострились и стали такими близкими к наготе, меня раздражало. Оно слишком простое. Словно и, правда, ничего не было. Мы просто мило общались и изучали анатомию тел друг друга. Всего лишь.

Историк отвлёкся от своей сигареты и любования пейзажем, взглянув внимательно на мою, скромно стоящую персону с вещами в руках. В его взгляде было не удивление или разочарование – он был озадачен и даже озабочен моими словами.

– Что такое, Егор Дмитрич? – пытаясь, как можно беззаботнее, поинтересоваться, спросила я.

– Ты снова ко мне формально обращаешься, - выпуская клубы дыма, заявил он, а затем выбросил окурок в окно.

– Того, что «ты сука и сволочь», это не меняет, - я легко улыбнулась с намерением взбесить своей легкомысленностью и простотой этого человека. А почему бы нет? Покажу свою наивность и непосредственность – авось и он серьёзно не станет отвечать на эти «объятья» никакими словами, взглядами и жестами. Иначе сплетни начнут оправдывать себя.

– Кто бы говорил, - он многозначно хмыкнул и отвёл взгляд.

– Продолжайте, - азарт. Я чувствую это нещадное чувство узнать, что же он подумал обо мне.

– Я не должен такого говорить ученице. Так что прости, но твоё любопытство останется неудовлетворённым, - усмехнувшись мне прям в лицо, практикант измерял степень моей злости взглядом.

– Да ничего. Вы можете ничего не говорить – вы уже всё на деле продемонстрировали, - едко заметила я, пряча телефон в сумку. Вы же мне простите этот блеф, Егор Дмитрич, правда?

– Стерва, - пожалуй, это единственное, что он мог вымолвить мне в ответ при его обстоятельствах. – Тебя бы расстрелять за твой острый язык. Когда-то за это не просто отрезали язык или пальцы на руках, или уши, Скавронская. Могли повесить, застрелить, отравить. Так что ты аккуратнее.

– Знаю. Поэтому рада, что родилась в этом времени, Егор Дмитрич. Никто не может меня повесить, застрелить или отрезать безвозмездно какую-то часть моего тела. А вы уже вторую сигарету выкуриваете подряд – это вредно сразу после такой нагрузки на сердце.

– Скавронская, блин, - разозлился. Ух, ну, и взгляд. Правда, страшно. – Я тебя сейчас в бараний рог скручу….

Я вся горю с этой его злости. Темперамент у историка – тот ещё фрукт. Его чистить надо по-особому. Это тебе не мандаринка. Это кокос настоящий. Слишком много геморроя. Поэтому я угрозы его всерьёз не воспринимала. Он же считает себя учителем – не может поднять руку на ученицу. Зато может лапать её, прижимать к двери – домогаться, считай что.

– Кто она? – присаживаясь на первую парту рядом с окном, произнесла я, заставляя пыл практиканта утихомириться. На его вопросительный взгляд, когда второй окурок полетел вниз, я продолжила: - Кого я вам напомнила? Вы ведь не меня видели перед собой.

– Тебя это не касается, - выражение лица изменилось. Болезненная тема? Опять есть то, чего мне знать не стоит? Даже странно, что он не попытался отнекиваться или врать.

– Вы мне чуть кожу не обожгли на шее своим дыханием. И на запястьях могут синяки появиться, - обиженно бросала я свои доказательства-оправдания. Хотя это было вовсе не моё дело, лезть в его жизнь. Но я же девушка, взрослая почти, тем более после пережитого только что – как я могла игнорировать свой интерес к Егору? Было бы крайне странно.

– И что? – интонация изменилась. Не хочет говорить. Не смотрит на меня даже. Кать, куда ты лезешь, а?

– Ваши руки наверняка изучали её тело, так что меня это уже касается, - я говорила то, чего не хотела. На его месте мне было бы неприятно слышать такое. Почему я лезу не в своё дело? Любопытство меня погубит когда-нибудь. Лишь бы не разозлился. Может, из меня дурной психолог, но я хочу поговорить об этом с ним.

– Какие ты мне тут подробности рассказываешь, - ёрничает и пытается отвязаться. Даже улыбочку садистскую нацепил. Пытается отвадить, чтобы я не лезла. А я хочу лезть. Хочу узнать, что случилось. Пусть даже не я, но что такого заставило его сорваться. Что со мной не так? Мне кажется, ответ в нём – причина его издевательств, причина такого отношения, причина всего. Виновата не я, а его голова. В голове кто-то сидит, и отрывается на меня, наверное, потому что у нас есть что-то общее.