Чтение онлайн

В одном правы Лакер и его последователи: среди разных функций Иосефа на посту правителя Галилеи — военной, экономической и других — была и обязанность разоружить ”разбойников” и Преступников” в Галилее, то есть обуздать экстремистов-сикариев. Это и есть ”галилейцы”, которые упоминаются десятки раз в автобиографии Флавия. Но у него не было достаточно силы и храбрости для борьбы с этими экстремистами.. В конце концов по натуре своей он был писателем, а не воином. Вот почему он нашел нужным Навербовать” их за деньги, т. е. подкупить деликатным образом, чтобы не вредили своим экстремизмом, силой не изменяли порядки, принятые в Галилее, не разбойничали и не грабили богачей и миролюбцев .

Этот "наем” и вызвал раздражение Иоханана Гисхальского.

V

Иоханан, после нападения язычников при подстрекательстве римлян на Гуш-Халав сблизившийся с зелотами, но еще, как мы заметили, далекий от сикариев, не мог терпеть двуличия Иосефа. С одной стороны, тот представляет иерусалимский Синедрион, который противится всякой крайности, а с другой — поддерживает деньгами сикариев, наиболее крайних из повстанцев, и выбирает из их среды совет, своего рода новый Синедрион — 70 человек, всюду сопровождающих его и исполняющих роль советчиков, с мнением которых он считается, когда выносит приговоры. Значит, он криводушен. Нельзя знать его истинные намерения. Такого молодого и легкомысленного человека можно заподозрить и в измене. Начался ряд столкновений между Иосефом и Иохананом, о которых сам Флавий подробно рассказывает в ”Иудейской войне” и в своей автобиографии. При чтении этих рассказов мы чувствуем, что почти всегда прав Иоханан, а не Иосеф, несмотря на то, что Иосеф является единственным источником, из которого мы черпаем нашу информацию об этих столкновениях, и несмотря на то, что автор пытается оправдать себя и обвинить Иоханана. Все поступки Иосефа, молодого, неопытного и спесивого человека, как и каждого молодого и талантливого мужа, преждевременно достигшего высокого положения и места, для которого он не подходит, доказывают Иоханану, что Иосеф не является ”подходящим человеком на подходящем ему месте” и что не ему организовывать оборону Галилеи против такого сильного и опасного врага, как римляне.

Иоханан и Иосеф были противоположностями. Иоханан — пламенный патриот и деятельный человек сильной воли, готовый пожертвовать собой и другими за политическую свободу. В нем слились воедино личность и идея: как каждый великий борец за великую идею, он сам не знает, где кончается идея и где начинается личность. Иосеф — его противоположность: писатель и художник, нецельный и раздвоенный, непостоянный и непрактичный. И вдобавок ко всему Иосеф бен Маттитьяху — священник из Хасмонейского рода, то есть потомственный иерусалимский аристократ, тогда как Иоханан — человек из народа, из галилейского городка, похожего на большое село. Он представляет галилейское крестьянство. По словам Иосефа, Иоханан разбогател на продаже чистого оливкового масла, которым славился Гуш-Халав, евреям Сирии (или Цезареи Филиппийской), которые не хотели употреблять масла нееврейского производства. Прибыль от этих сделок, доходившую, по словам Флавия, до 1000 процентов, Иоханан, вне всякого сомнения, употреблял на финансирование войска для борьбы с римлянами. Если бы это было не так, то для чего Иосефу рассказывать, что он был вынужден разрешить Иоханану это доходное дело из страха перед народной толпой, которая, в случае отказа, побила бы его камнями? Иосеф обвиняет Иоханана и в том, что ”он употреблял нечистую пищу и не соблюдал законов ритуальной и традиционной чистоты”. Возможно, что это обвинение ложно, вроде других ему подобных, которые возводил Иосеф на Иоханана. Но, поскольку большей частью человеку приписывают поступки, на которые он обычно способен, это обвинение доказывает, что свобода была для Иоханана дороже практических предписаний религиозного Закона. И действительно, во время осады Иерусалима, когда нужда и страдания достигли высшей степени, Иоханан переплавил дорогие храмовые сосуды из золота, серебра и меди, чтобы иметь средства продолжать военные действия. Дрова, предназначенные для жертвенника, он употреблял для постройки военных машин, а под конец взял для нужд солдат масло и вино, специально заготовленные для богослужения. Флавий же строго осуждает его за эти поступки, усматривая в них страшное святотатство, за которое либо Иерусалим должен быть наказан потопом или судьбой, постигшей Содом, либо Иоханана и его людей должна постичь та же участь, что и Кораха с его компанией. Все это доказывает, что Иоханан Гисхальский был последовательным политическим повстанцем, подобно зелотам, но не был религиозным фанатиком и социальным реформатором на платформе мессианской идеи, подобно сикариям. Этим-то он и отличался как от сикария Шимона Бар-Гиоры, так и от Элазара бен Шимона, у которого на первом плане была религия, а не политика. Но особенно он отличался от Иосефа бен Маттитьяху, в мировоззрении которого религия, возможно, занимала еще большее место, чем у Элазара бен Шимона.

Но не только в Галилее Иоханан был ярым патриотом, близким к зелотам и далеким от сикариев. Флавий, его заклятый враг, замечает без всякого умысла, что и в Иерусалиме Иоханан сначала был на стороне умеренных и, ”притворяясь другом народа, сопровождал Ханана бен Ханана днем на совещания с правителями, а ночью в обходах постов”. Конечно, Флавий решает, что все это Иоханан делал для шпионажа в пользу зелотов, противников правящей аристократии, и хотя он клялся Ханану, что не раскроет им ничего, нарушил свою клятву. По тому, как развивались события, ясно видно, что вначале Иоханан считал иерусалимское руководство, во главе которого стоял ”его задушевный друг” раббан Шимон бен Гамлиэль, настоящим руководством повстанцев и действовал заодно с ним против сикариев и даже против крайних зелотов. Но понемногу — может быть, после того, как раббан Шимон сошел со сцены, потому ли, что скончался, потому ли, что отказался от своего поста из-за невозможности сотрудничать с Хананом бен Хананом, человеком неискренним — Иоханан убедился, что привилегированные люди общества не преданы восстанию беззаветно. Тогда он отвернулся от них и сблизился с зелотами, хотя зелоты и не сделались от этого строгими последователями Иоханана. Недаром говорит Иосеф, что Иоханан ”был храбр на дурное”, а ”так как он был не из темного люда, то многие члены Синедриона выступали в его защиту”. Я уже предположил в другом месте, что ”одним из зелотов”, который успешно уговаривал идумеев перестать участвовать в уничтожении умеренных крайними зелотами и вернуться к себе на родину, был Иоханан Гисхальский. ”Один из зелотов”, сумевший переубедить 20 тысяч человек, не был обыкновенным человеком; а если бы это был другой известный зелот (например, Элазар бен Шимон), то Флавий назвал бы его по имени. Только ненавистного ему Иоханана Гисхальского Флавий не желал помянуть добром; а так как Иоханан сблизился тогда с зелотами, хотя и не идентифицировался с ними, то автор ”Войны” называет его ”одним из зелотов” — лишь бы не признать, что он сотворил доброе дело. Лишь позднее, когда восстание начало не на шутку разгораться и принимать все более и более крайние формы, когда на его поверхность всплыл простой народ, в сердце которого коренилась неприязнь к богачам и привилегированным и который подозревал их всех в отсутствии боевого духа, считая, что война не удается лишь потому, что верхушки неискренне поддерживают восстание, —лишь тогда Иоханан был увлечен течением и стал более крайним. И все-таки при всей своей ненависти к Иоханану Иосеф не осмелился открыто обвинить его хотя бы в одном убийстве какого-нибудь аристократа или умеренного, в то время как он называет имена убитых Шимоном Бар-Гиорой. Огромное различие отделяло Иоханана Гисхальского от Шимона Бар-Гиоры — то самое различие, которое отделяло лагерь зелотов от лагеря сикариев.

VI

Что нам известно о Шимоне Бар-Гиоре?

Так как у Бар-Гиоры не было прямого столкновения с Иосифом Флавием, в нашем распоряжении имеется гораздо меньше сведений о нем, чем о Иоханане. Но то, что мы знаем о нем, достаточно, чтобы понять, почему два великих вождя восстания враждовали друг с другом.

Иоханан был немолод, когда стал одним из главарей мятежников. Это следует из того, что раббан Шимон бен Гамлиэль, который в дни молодости, конечно, не мог достичь вершин власти, был ”старым задушевным другом Иоханана”. Не может быть, чтобы старый (т. е. давний) задушевный друг почтенного человека, назначенного правителем страны (маловероятно, что в то время молодой человек мог стоять во главе власти), был молод. Может 'быть и то, что Иоханан был нездоров, так как ему пришлось принимать ванны на горячих источниках Тверии.

О Шимоне Бар-Гиоре Флавий говорит, напротив, что он был ”молодым человеком из Гереша, уступал Иоханану в хитрости, но превосходил его физической силой и смелостью”. Более молодой и более сильный, Шимон был также большим экстремистом. Флавий рассказывает, что он совершал ужасные убийства. В каждом богаче и аристократе он видел предателя, а для предателя существует лишь одно наказание — смерть. Но Флавий невольно роняет такие похвальные замечания: ”...а особенно почитаем и уважаем Шимон, и его подчиненные так преданы ему, что каждый из них готов отдать жизнь по его приказу”. Молодой человек, под знаменем которого собираются десятки тысяч воинов, обожающие его до того, что готовы пожертвовать жизнью по его приказу, — это не простой разбойник. Он готов убивать во имя идеала, исходя из очень опасного принципа ”цель оправдывает средства”, опасного потому, что запальчивые и крайние идеалисты, придерживающиеся его, не проверяют, убивают ли они действительных предателей или же людей необоснованно заподозренных. Бар-Гиора — это крайний революционер с мессианским идеалом, осуществление которого связано с ”войной против Гога и Магога” и с ”предмессианскими несчастьями”, крайний революционер типа Марата, Робеспьера, Ленина и Троцкого; все они творили много зла во имя идеала добра — свободы, равенства и справедливости...

У нас имеются явные доказательства того, что именно так обстояло дело с Шимоном Бар-Гиорой.

Шимон Бар-Гиора — главарь сикариев, и поэтому зелоты борются с ним и не хотят допустить его с войском в Иерусалим. В другом месте я уже выразил предположение, что он — это тот самый ”Аба Сикра (”отец сикариев”) , глава насильников” (Гиттин 57а) и что, может быть, его настоящее имя было ”Бен-Батиах, главарь сикариев” (как в мидраше Эха Рабба), а ”Бар-Гиора” может быть всего лишь укоряющим прозвищем, так как если бы Шимон в самом деле был сыном прозелитов , то Флавий не преминул бы открыто упрекнуть его в этом, как он упрекал Ирода, называя его Полуевреем”.

Еще в начале восстания Шимон убегает к сикариям в Масаду, к югу от Эйн-Геди, в то самое место, в окрестностях которого, по словам Плиния, жили ессеи. Сикарии — и весьма вероятно, что среди них и Шимон — напали на Эйн-Геди, уничтожили римский гарнизон, находившийся там, а добычу принесли ”в пустыню”, то есть в пустыню Эйн-Геди, где расположились ессеи. Шимон и его сикарийские воины дают торжественную клятву не сдаваться римлянам и не просить у них пощады, что бы ни случилось. Социальный характер их восстания проявляется, между прочим, в том, что Бар-Гиора провозглашает приказ, обязывающий выпустить на волю всех рабов. Этот важный акт, обнародованный посредством разосланных повсюду глашатаев, привлек на его сторону не только рабов, но и массу влиятельных граждан, которые ”повиновались ему как царю”. Ни в одном другом постановлении не выразился так социальный характер сикарийства, как в этой прокламации об освобождении рабов. Именно своей социальной тенденцией сикарии главным образом отличаются от зелотов и Последователей Иоханана”. У последних не социальная революция играет главную роль, а антиримское восстание. Они противодействуют богачам и аристократам и преследуют их, лишь поскольку те миролюбы. По их мнению, теперь, в час тяжелой войны, не время изменять социальные порядки, так как этим они оттолкнут от национального восстания большую и наиболее влиятельную часть народа. Сикарии же не опасаются этого — ведь пришествию Мессии предшествуют пред мессианские мучения, а в период этих тяжелых мучений и следует осуществить идеал равенства и справедливости любой ценой! А если из-за этого богачи и знать порвут с восстанием, то зато к нему присоединятся большие массы простого народа, и потеря возместится.

Эта угроза крайней социальной революционности и побуждает Иоханана бороться с Бар-Гиорой почти целых три года (67—70). Вражда дошла до того, что один уничтожил запасы зерна, которые другой заготовил для воюющих. Только когда Тит дошел до Гиват-Шаула (на расстоянии пяти километров от Иерусалима), они помирились, и лишь после того, как Иоханан одолел Элазара бен Шимона, а последний присоединился со своим войском к ”людям Иоханана”, в городе остались два хозяина — Иоханан и Шимон. Все разногласия между зелотами и сикариями были забыты только тогда, когда первая стена Иерусалима содрогнулась под ударами римских таранов. С того дня Иоханан и Шимон воевали плечом к плечу до конца войны — до полного разрушения Иерусалима.

VII

Судьба, постигшая Шимона после разрушения Иерусалима, была непохожа на участь Иоханана.

Когда все окончилось, Храм был разрушен, пала стена Верхнего города и весь город был сожжен, Иоханан и Шимон скрылись вместе с уцелевшими в запутанных туннелях, изрезывавших почву города в разных направлениях. Мучимый голодом, Иоханан — очевидно, старый и больной — запросил милости; возможно и то, что он не был достаточно ревностным, чтобы поступить так, как поступил Элазар бен Яир в Масаде. Тит, отправивший и его в Рим для украшения триумфальной процессии, не умертвил его, а приговорил к пожизненному заключению.

С Шимоном было по-другому. Он, молодой и сильный, не хотел умирать, но не хотел и сдаваться. Он пытался прорыть ход в конце туннеля, чтобы выбраться наружу, за город, — по-видимому, для того, чтобы возбудить новый мятеж. Но имевшееся в его распоряжении продовольствие иссякло. Тогда он попробовал перехитрить римлян: надев белое полотняное нижнее платье, вроде савана, а поверх него пурпурную мантию, он в таком странном виде вылез из-под земли в том месте, где стоял сожженный Храм. По мнению Флавия, он думал напугать римских стражников и спастись бегством. Но разве не было в этом маскараде чего-то, символизирующего первосвященника (белое нижнее платье) и царя-мессию (пурпур) ? Римляне действительно сначала испугались, но быстро пришли в себя и, задержав Шимона, привели его к полководцу Терентию Руфу, а тот отправил его в кандалах к Титу. Привезенный Титом в Рим, молодой еврейский герой украсил триумфальное шествие победителя. Прошествовав со всеми пленными за триумфальной колесницей, он испытал еще последнее унижение: ему на шею накинули веревку и потащили на возвышение над римским форумом, беспощадно избивая его кнутом. Там его казнили.