Чтение онлайн

Её поведение, естественно, не ускользнуло от пристального, хоть и невидного внимания Лу Синя. Он шёл в двух шагах впереди, его спина была неестественно прямой и напряжённой, как струна, от нарастающего раздражения. Эта дурацкая, никчёмная служанка явно не торопилась выполнять срочное поручение своей госпожи. Она тащилась, как на праздничной прогулке, глупо пялясь на всякую уличную ерунду, которую он видел каждый день и презирал всей душой. Его и без того точила изнутри ярость от необходимости покинуть дворец и играть роль няньки для прихоти Тан Лань, а это её глупое, непочтительное поведение действовало ему на нервы, как скрежет железа по стеклу.

«Ну что она уставилась на эти дешёвые побрякушки? — ворчал он про себя, сжимая рукоять меча. — Словно впервые в жизни видит рынок. Или это она так привлекает к себе внимание? И какую, чёрт возьми, траву она там должна купить у этого старого шарлатана Либо? Неужели Тан Лань задумала какую-то новую, изощрённую пакость, отравить кого-то, и эта дурёха — её слепая пособница? Или это всё часть её нового, сумасшедшего плана?»

Он резко обернулся, и его взгляд, полный немой, но яростной угрозы, на мгновение встретился с её глазами, выглянувшими из-под капюшона. Он не видел в них лица Тан Лань — лишь испуг и смущение служанки.

— Не отставай. Или тебе нужен стимул?

Его терпение, и без того натянутое, как тетива, лопнуло окончательно, когда «Сяо Вэй» на полном ходу чуть не споткнулась о край мостовой, засмотревшись на уличного фокусника, лихо жонглировавшего тремя блестящими ножами под одобрительные возгласы толпы. Резко развернувшись, он грубо, почти с силой, схватил её за кисть руки, чтобы придать ускорение и буквально протащить за собой.

— Хватит глазеть по сторонам, дурья башка! — прошипел он сквозь стиснутые зубы, его голос, приглушённый шлемом, прозвучал низко, зверино и невероятно угрожающе. — Ты здесь не на празднике! Выполняй приказ и тащи свои ноги обратно, пока я не…

В этот момент от его резкого движения и её инстинктивной попытки вырваться грубый серый капюшон с её головы сполз, откинувшись на спину.

И Лу Синь замер. Его пальцы, сжимавшие её тонкое запястье так, что вот-вот должны были остаться синяки, непроизвольно разжались, будто обожжённые.

Из-под убогого серого капюшона на него смотрело не испуганное, круглое личико служанки Сяо Вэй.

На него смотрели широко раскрытые, огромные, полные самого настоящего, животного, непритворного страха глаза Тан Лань. Её иссиня-чёрные волосы, уложенные в простую косу, выбивались из прически, а на бледных, идеальных щеках играл румянец от быстрой ходьбы и испуга.

На секунду, на целую вечность, время остановилось. Яркий, шумный, грязный мир Нижнего города отступил, превратившись в размытый, глухой фон. Лу Синь мог слышать только бешеный, гулкий стук собственного сердца в груди и её прерывистое, частое дыхание.

Его мозг, отточенный годами слепой, всепоглощающей ненависти, наотрез отказался воспринимать эту картинку. Это было невозможно. Немыслимо. Абсурдно до сумасшествия.

Тан Лань. Императорская дочь. Надела убогое платье служанки. Идёт по вонючим, грязным улицам Нижнего города. Смотрит на уличных торговцев и фокусников с детским, неподдельным любопытством.

И теперь смотрит на него, своего смертельного врага, с испугом пойманного в капкан зайчонка, не смея даже пошевелиться.

Вся его ярость, всё его презрение, вся его выстроенная годами, как неприступная крепость, картина реальности треснула с оглушительным, сокрушительным грохотом, рассыпалась в прах у его ног.

Он не произнёс ни слова. Просто стоял, смотря на неё, а его разум лихорадочно, с бешеной скоростью пытался переосмыслить, перезагрузить, пересмотреть всё, что происходило последние несколько часов. Её странное поведение в саду. Её дикий, неприличный смех. Её «забывчивость». Её внезапная, шокирующая «доброта».

Это не было притворством. Это не была утончённая, садистская игра. Это было… что-то другое. Нечто совершенно иное, чего он не понимал, чего не мог предвидеть, против чего у него не было защиты. И это непонимание, эта внезапная пропасть под ногами, была страшнее любой очевидной, прямой угрозы.

Его рука, только что сжимавшая её запястье с силой, способной переломить кость, медленно, почти беспомощно, опустилась. В его взгляде, обычно полном ледяной, кристаллизованной ненависти, читалось лишь одно — полнейшая, абсолютная, оглушающая потерянность.

Мир для Лу Синя внезапно сузился до одной-единственной точки. До бледного, испуганного, невероятно прекрасного лица Тан Лань, обрамлённого убогим серым капюшоном служанки. Оглушительный гул в ушах полностью заглушил крики торговцев, грохот колёс и гомон толпы.

Он схватил её. Он назвал её дурой. Он грубо держал за руку Императорскую Дочь.

Мысль ударила его с такой физической силой, что он внутренне содрогнулся, почувствовав приступ тошноты. Это было хуже, чем любое кощунство, чем самое страшное преступление. Он, годами планировавший её хладнокровное убийство, только что осквернил её особу самым непростительным, грубым образом. Даже его всепоглощающая ненависть не могла оправдать этого проступка. Протокол, закон, вся его солдатская, дисциплинированная сущность взвыла от чистого, животного ужаса.

Инстинкт, вбитый годами беспрекословной службы и соблюдения иерархии, сработал быстрее сознания, быстрее ненависти. Его тело, ещё секунду назад напряжённое от ярости и подозрений, обмякло, и он, не помня себя, рухнул на колени прямо в липкую, замусоренную уличную пыль. Его ноги ударились о камни мостовой. Голова его низко, в немом раскаянии, склонилась.

— Ваше высочество! — его голос, обычно глухой и ровный, как поверхность могильной плиты, прозвучал хрипло, сломанно и неестественно громко в наступившей для него тишине. — Простите этого ничтожного, слепого пса! Я не ведал! Я ослеп от глупости! Я приму любое ваше наказание! Любое!

Он ждал удара. Плетья. Унизительной публичной порки. Немедленного приказа о аресте и казни за оскорбление высочайшей особы. Он почти чувствовал холод стали на своей шее.

Но вместо этого он почувствовал… лёгкое, неуверенное, дрожащее прикосновение. Две маленькие руки упёрлись в его мощные, закованные в латы плечи в тщетной, почти комичной попытке приподнять его, тяжелого, как скала.

— Встань! Немедленно встань! — её шёпот был сдавленным, испуганным до слёз, но в нём не было и тени гнева или торжествующей злобы. — Нас увидят! Все увидят! Встань же, сейчас же!

Он медленно, словно во сне, поднял голову, не веря своим ушам. Её лицо было по-прежнему смертельно бледным от страха, но не от гнева. Она лихорадочно озиралась по сторонам, проверяя, не привлекли ли они к себе внимание прохожих. Но никто не смотрел на них — для всех это была просто сцена, где стражник отчитывает провинившуюся служанку. Никто и не мог предположить, что женщина в грубом платье — сама принцесса.

Он медленно, как во сне, как человек, получивший удар по голове, поднялся на ноги. Его взгляд, тяжёлый и потерянный, упал на её руки — маленькие, изящные, с тонкими пальцами, всё ещё лежавшие на его наплечниках, будто ища опоры. Она, следуя за его взглядом, тоже посмотрела на них, словно впервые увидев, и смущённо, почти отдергивая, убрала их, пряча в складках своего простого, грубого платья, как будто совершила что-то непристойное.