Чтение онлайн

Мысли путались, голова шла кругом. А вокруг, словно насмехаясь, продолжали кружиться листья. Всё — и запах, и цвет, и этот хруст — напоминало ей о доме. О настоящем доме.

И вдруг её, словно волной, переполнило дикое, горькое и одновременно щемяще-радостное чувство — она жива. Она дышит. Она видит это небо, чувствует этот воздух. Казалось бы, всего несколько часов назад, она думала, что умрёт, что её мир рухнет навсегда.

Не думая больше ни о чём — ни об этикете, ни о подслушивающих слугах, ни о ненавидящем страже за спиной — она сделала нечто совершенно немыслимое, невозможное, немыслимое для Тан Лань.

Она подбросила золотой листок в воздух, крутанулась на месте, пытаясь поймать его, а потом, расставив руки, как крылья, побежала по дорожке, прямо через груды опавших листьев!

Дорогой шёлк её платья развевался за ее спиной как крылья, сложная причёска, уложенная с таким трудом Сяо Вэй, начала расползаться, высвобождая пряди иссиня-черных волос. Она бежала, поднимая целые тучи золотых листьев, и смеялась. Это был не привычный для дворца язвительный, колкий смех, а чистый, звонкий, по-детски искренний смех девушки, радующейся простым вещам — хрусту под ногами, свежести осеннего воздуха, самому факту существования.

В саду воцарилась гробовая, абсолютно мёртвая тишина, нарушаемая лишь её смехом и шуршанием листьев. Замерли птицы на ветках. Застыли на месте садовники, выронив грабли и метлы. Цуй Хуа стояла с открытым ртом, её обычно хитрое лицо выражало такое потрясение и ужас, будто она только что увидела, как сам император встал на голову и прочитал священную молитву задом наперёд.

Но самое нелепое и показательное произошло со стражем.

Его железная, отточенная годами выдержка дала сбой. Он дёрнулся вперёд, его рука инстинктивно, со скрежетом метнулась к рукояти меча. Его мозг, заточенный под одну единственную цель — ненависть и месть, — среагировал на внезапное, абсолютно неадекватное поведение «цели» как на прямую угрозу или изощрённую ловушку. Он сделал полшага, мышцы напряглись, как сжатая пружина, прежде чем суровая дисциплина и осознание места заставили его остановиться. Из-под его шлема вырвался короткий, резкий, шипящий выдох, больше похожий на яростное рычание загнанного в угол зверя.

Он смотрел на эту обезумевшую, смеющуюся женщину, бегающую по листьям, как сумасшедшая, и его ярость, его обида, его боль достигла нового, неведомого прежде предела. Она издевается. Она точно издевается надо мной. Она знает, что я здесь, и показывает мне, как она беззаботна и счастлива, пока моя мать гниёт в сырой земле из-за её прихоти.

Снежа, запыхавшись, остановилась, всё ещё улыбаясь, с румяными щеками и сияющими глазами. И только тогда она заметила абсолютно остолбеневших, побелевших слуг и ту почти физическую, гневную волну, исходившую от её стража. Волну, которая могла бы испепелить.

Ой. Перебор.

Она сразу выпрямилась, попыталась сгладить улыбку, придать лицу привычное для Тан Лань высокомерное, холодное выражение, смахнула с себя прилипшие листья с видом величайшего отвращения.

— Что уставились? — попыталась она сказать свысока, сделав голос максимально грубым, но в её голосе всё ещё звенели остатки смеха, и это прозвучало скорее смущённо и неестественно, чем грозно. — Идите заниматься своими делами! Немедленно!

Слуги молча, не поднимая глаз, бросились врассыпную, словно спасаясь от внезапно обрушившейся бури. Цуй Хуа, всё ещё бледная, кинулась поправлять её растрепанную причёску, бормоча что-то несвязное о сквозняке, усталости и дурном влиянии осеннего воздуха на рассудок.

Снежа вздохнула, глядя на золотой лист, всё ещё зажатый в её ладони. Быть злой императорской дочерью оказалось гораздо сложнее, чем она думала. Особенно когда на душе вдруг становилось так легко и свободно, а под ногами так приятно хрустели опавшие листья, пахнущие домом.

Лу Синь ненавидел эту женщину. Это была не простая неприязнь или досада. Это была всепоглощающая, физическая ненависть, которая прожигала его изнутри, как раскаленный уголь. Он ненавидел ее до боли в сжатых челюстях, до дрожи в пальцах, сжимавших эфес меча, до самой смерти. Тан Лань. Это имя было выжжено в его памяти вместе с образом ее холодного, прекрасного лица.

Его отец был простым, но храбрым и преданным офицером гарнизонной службы. Был призван на одну из бесконечных, кровопролитных пограничных войн Императора Тан Цзяньюя, одержимого мечтой о расширении земель. Погиб героически, прикрывая отступление своего отряда. Но его смерть была лишь сухой строчкой в толстом донесении для императора, который даже не удосужился прочитать его до конца. Семье не выплатили положенной по закону компенсации, цинично сославшись на «тяжёлое положение казны» и «верховную жертву во имя империи». Лу Синь, тогда ещё мальчишка, остался с матерью в нищете и полном забвении. Вся его любовь, весь его хрупкий мир и смысл жизни были в матери — доброй, безмерно уставшей, но всегда улыбающейся женщине, которая растила его одна, работая до кровавых мозолей на руках, стирая белье богачам.

Повзрослев и пройдя через ад тренировок, Лу Синь смог благодаря силе и упорству устроиться в столичную стражу. Он был честен, немногословен и видел в этой службе не карьеру, а единственный способ защитить таких же простых, беззащитных людей, как он и его мать. Он верил в порядок и справедливость, пусть и в рамках этой жестокой системы.

Роковой день был ясным и солнечным. Его отряд был приставлен для охраны кортежа принцессы Тан Лань, которая возвращалась с загородного пикника. Повозки были богатыми, кони сытыми, охрана — бдительной.

На узкой, грязной улочке рыночного квартала, по которому пролегал путь, произошла внезапная суматоха. Испуганная лошадь какого-то мелкого торговца понесла, опрокинула лоток с фруктами, создав давку и панику. Мать Лу Синя как раз была там — она несла на рынок большой глиняный кувшин с дорогим кунжутным маслом, которое скопила и выменяла за несколько месяцев изнурительного труда, чтобы продать и купить сыну новые сапоги.

В этой внезапной давке, под крики и топот, её грубо столкнули с ног прямо под тяжелые, обитые железом колёса богатой, лакированной кареты Тан Лань.

Раздался ужасный, короткий, костяной хруст, на мгновение заглушивший все звуки рынка.

Всё замерло. Лу Синь, обезумев от ужаса, бросился сквозь строй оцепеневших стражников к месту происшествия. Он рухнул на колени, его руки в грубых перчатках скользнули по окровавленным камням. Он подбежал как раз в тот момент, когда занавеска на окне кареты откинулась, и из нее выглянула Тан Лань. Её лицо, обрамленное дорогим шелком, выражало не ужас, не сострадание, а лишь глубокое, брезгливое раздражение, словно она увидела на дороге дохлую крысу.

— Что за неловкая старуха бросилась под колёса? — её голос был холодным, чистым и ясным, без единой дрожи, идеально слышимым в наступившей тишине. Он резал слух, как лезвие. — Испачкала всю мою повозку этой… грязью. Уберите это немедленно. Не задерживайте меня, я промокла.

Она даже не спросила, жива ли женщина. Она не увидела в этой груде окровавленных лохмотьев человека. Она была мертва. И для принцессы это было лишь досадной помехой, испортившей её настроение и чистоту колёс её экипажа.