Чтение онлайн

Он издал смешок, фыркнув слегка:

– Точно подмечено.

– Я ей врал, – на меня нахлынуло желание исповедаться. И мы оба понимали это. – Она велела мне посмотреть в телескоп. У меня есть один. Мне его парень с работы отдал. Для астрономии он не очень-то годился. В городе в любом случае не так-то много звезд увидишь. Тому парню телескоп, по-моему, нужен был для подглядывания. Я, случалось, пользовался им, чтобы смотреть на башни. Больше всего на Северную башню. Мою башню, как я называл ее тогда. Для меня было мечтой… работать там. Бывало, находил в телескоп сто четвертый этаж, потом отыскивал окно своей конторы. Мне просто нравилось это делать. Поначалу. Потом, через какое-то время, перестал. Так что Керри знала, что у меня есть этот телескоп. Вот она и велела мне смотреть в него. Сама она по телевизору наблюдала, а я глядел из своего окна. Я живу на Джерси-стрит, прямо через реку напротив нижнего Манхэттена. Мы видели, как второй самолет врезался, пока мы разговаривали. И мы вели себя как будто… этого не происходит. Она сказала, значит: «Возьми свой телескоп». Я и взял. И ответил, что не вижу ничего. Один дым.

Тишина. По-моему, водитель выжидал. На тот случай, если я начну сам.

– Но вы видели еще что-то.

– Видел, как прыгнул человек, – уголком глаза я заметил, как водитель тихонько перекрестился. – И я все думал, как же там жарко должно быть? В офисе. До чего же там становится душно. Больше ста этажей. И верная смерть, об этом и говорить нечего. Очевидно. Знаешь, что ты умрешь – так или иначе. Но вот находишь в себе силы отрешиться. Выкинуть все из головы. Просто преодолеть врожденный инстинкт самосохранения. До чего же жарко должно было быть в том офисе? А ведь там была и моя работа. То есть не в том же самом месте, где я видел человека. Но где-то рядом. И я знал, что Джефф был там, наверху, вместе с остальными, кого мы знали. Так что я сказал ей, что вижу один только дым.

Еще несколько жуков раздавило. И мне подумалось, что этим утром в восточном Иллинойсе находят свою смерть тысячи жуков и станет ли жучиное сообщество оплакивать их гибель? И не страдают ли от горя их друзья и родственники? Не случится ли у них посттравматическое расстройство из-за стресса? Ну да. Такая путаница была в моей голове.

– Ты не собираешься опять увидеться с ней, – проговорил мой водитель. – Так ведь?

– Ни за что. И я не уверен, что это хорошо. Ей нужно утешение. А у меня его совсем нет. Мы были друзьями. То есть что бы там ни было еще, прежде всего мы были друзьями. И прямо сейчас ей очень нужен друг. Так что здесь нет благородства. И я не могу с этим справиться. Я неудачник.

– Слишком уж ты себя не жалеешь, – ответил мужчина.

Но, как я заметил, безо всякой издевки.

– Да нет. Не думаю. По-моему, я просто очень упрямый.

Он высадил меня через сорок миль, поскольку должен был двигаться на север дальше, чем было нужно мне. Я так и не выяснил, откуда он. И до сей поры не знаю его имени. А он не знает моего.

Я думаю, что оно и к лучшему.

12 сентября 2001 года

Это было на следующий день после обрушения башен, и шоссе, пересекающее центральную Пенсильванию, было сплошь усеяно рукописными плакатами. Примерно по одному на каждую милю. На каких-то участках – чаще. И на всех было одно и то же: «Боже, благослови Америку».

Плакаты начинали действовать мне на нервы.

Сейчас, оглядываясь назад, я вижу, что следовало бы помалкивать об этом. Но тогда я не видел ничего. Кроме плакатов.

Водителю, подсадившему меня в спортивный «БМВ», было за сорок, может, больше. Возможно, машина служила ему инструментом для выхода из кризиса среднего возраста. Только я особо не задумывался. С лихвой хватало собственных кризисов.

– Достала эта хрень, – вырвалось у меня.

– Что достало?

Голос у него был грубый. И скрипуче резкий. Как у курильщика. Хотя ни от него, ни в его машине табачным дымом и не пахло.

– Да плакаты эти.

Долгая пауза. Долгая и… нехорошая.

– Вам не по душе «Боже, благослови Америку»?

– Да.

– А в чем дело?

– Разве это не очевидно?

– Совсем нет. И вообразить не могу. Так что объясните. Просветите меня, пожалуйста.

– Так вот, – начал я, даже не зная, с чего начать. – Вот «Бог». Если Бог есть, то он должен быть для всех и для каждого. Как можно просить Бога принять чью-то сторону?

– Ничего нет плохого в том, чтобы просить Бога быть на стороне правых.

Голос водителя с каждым словом делался все резче. Я это слышал. И догадывался, что это значит. Только останавливаться было уже слишком поздно.

– Прекрасно. Давайте просить его быть на стороне правых. Давайте скажем: «Боже, благослови всех миролюбивых людей на Земле». Как насчет такого? Так мы просим благословения для жертв, а не для душегубов. Только представление, будто Америка всегда на стороне правых, смехотворно. Нас ненавидят не потому, что мы свободны. Нас ненавидят потому, что мы вооружаем афганских боевиков против русских, а потом уходим и ввергаем их в мясорубку. И еще за сотню других дурных решений во внешней политике. Я просто не могу отсиживаться за мольбами к Богу, за этой сделкой заботиться исключительно о нас, как о возлюбленных чадах, что бы мы ни творили.

– Тут собраны в кучу довольно непатриотические сантименты, – выговорил мужчина.

– А вот это еще одно, чего я не возьму в толк. Патриотизм. И это не означает, что я ненавижу Америку. Или хотя бы того, что она мне не нравится. Очень нравится. Только я живу в Нью-Йорк-сити. Так почему бы Богу не благословить Нью-Йорк-сити? Или штат Нью-Йорк? Плюс мы живем на планете Земля, но у планеты Земля нет пылких сторонников. Отчего тогда мы пылаем такой страстью лишь в пределах государственных границ? – я буквально не мог остановиться. Даром что понимал, как вывожу собеседника из себя. А ведь он меня подвозил. – Я скажу вам, отчего. Оттого, что у планеты Земля нет армии. И у Нью-Йорка тоже нет. Всего лишь мера безопасности. Заискивая с мощной структурой, чувствуешь себя менее уязвимым.

– Дерьма в тебе навалом, – бросил он.

– Уверен, вы бы чувствовали себя намного спокойней, если бы и я был спокоен.

Я почувствовал, как машина затряслась по гравию, и вдруг понял, что мы съехали с асфальтированного участка шоссе.

– Вон, – сказал он.

Я вздохнул.

Открыл дверь и вышел, а он рванул обратно на шоссе, не успел я и дверцу закрыть. Резко вильнул к щебенке и исправился: от виляющего движения дверца захлопнулась сама.

А потом он уехал с моими вещами.

– Эй! – крикнул я. – Мой рюкзак!

Я прыгал. Размахивал руками, надеясь, что он заметит в зеркальце заднего вида. Не заметил.

Вздохнув, я пошел на запад, выставив вздернутый большой палец, спиной к движению. Не самый действенный способ попасть в попутку.

– Больше никаких претенциозных размышлений, – произнес я вслух. – Придержи-ка при себе свои чертовы чувства, Рассел. Идиот.

Примерно через четверть мили я нашел свой рюкзак, брошенный в какие-то кусты на обочине дороги.

Позже в то пешее для меня утро, когда я так и не удостоился попутки, раздался звонок.

Это была Керри.

– Ни за что не догадаешься, кто мне только что звонил, – заверещала она голосом, прыгавшим от странно радостного к опасно взвинченному. – Не Джефф, к сожалению. Но догадайся.

– Без понятия. Говори.

– Стэн Харбо.

– Он жив?

– Он жив!

– Выбрался?

– Нет, просто так и не добрался. Он опоздал на работу. Ты такому ни за что не поверишь. Он уже входил в лифт. То есть буквально. Ногу поднял, чтобы войти в кабину, но так ее и опустил, потому что самолет врезался. И он просто выскочил обратно. Вместе со всеми остальными. Он просил дать тебе номер его мобильного. Есть чем записать?