Чтение онлайн

– Пиши, - велит она, становясь рядом со мной и складывая руки на груди.

Ее тонкие губы плотно сжаты, глаза горят злобой. В какой-то момент мне кажется, что она вот-вот меня ударит.

Сразу вспоминается школьный директорский кабинет, в котором мне порой приходилось коротать вечера, выслушивая нравоучения умудренного жизнью старца. Все наши с ним встречи сводились к одному: я - трудный ребенок, на воспитание которого в детстве тратили чрезвычайно мало времени. Соглашусь не со всем. Мои родители, даром что сверхзанятые люди, меня любили. Признаю, что воспитанием моим занималась вредная наемная нянька, которая ненавидела меня всеми чакрами души. И которую я ненавидела не меньше. Ну а что характер трудный, то с этим уже ничего не поделаешь.

Скашиваю глаза в сторону и замечаю, что вожатая судорожно листает непослушными от раздражения пальцами телефонную книгу. Видно, пытается там откопать номер моего отца. Пусть поищет.

Опускаю глаза и тупо смотрю на чистый лист бумаги, услужливо поданный мне Светой. Понятия не имею, что можно написать в свое оправдание. Кинулась драться из-за нанесенного мне оскорбления? Но ведь это не причина для драки. Тогда почему я вдруг накинулась на Лидку?

Однако надо что-то написать. Открываю зубами колпачок ручки и вывожу в начале листа: 'Объяснительная'. Хочется еще подписать 'Дело ?...' и срок заключения. Тихо фыркаю, вообразив себе выражение лица Лидки, если бы на меня, ее обидчицу, завели уголовное дело. Отчего-то мне кажется, что все вокруг считают, что мне самое место в колонии для несовершеннолетних.

Краем глаза замечаю, что Света уже отыскала номер и теперь быстро и нервно бьет своими длинными пальцами по кнопкам служебного телефона. Я очень удивлюсь, если отец ей ответит сразу. Обычно на звонки он отвечает раза с третьего.

– Написала?
– спрашивает вожатая, кивая головой на лист бумаги.

Отрицательно качаю головой и наклоняюсь над столом. Интересно, мне сильно влетит от отца? Ну да ладно. Семь бед - один ответ.

Опускаю ручку на бумагу и вывожу на ней следующие строки:

'Я, Виктория Ковалевская, напала на Лиду Рыжую из-за ее несправедливого обращения с людьми и отчасти из-за плохой энергетики этого места, в коем я сейчас вынуждена отбывать срок наказания. Уверяю, что Лидка получила по заслугам. Но вообще-то животных я не обижаю.'

Зарываю ручку колпачком и кладу к себе в карман. Она красивая, с золотистым набалдашником и выгравированной на английском надписью на колпачке. У Светы их много. Возьму одну - даже не заметит.

Пробежав глазами по строкам, нахожу текст хорошим. Поставив в правом нижнем углу свою подпись, кладу лист на середину стола и поворачиваюсь к вожатой. Она стоит, прижав трубку к уху, и нервно теребит телефонный провод. Даже отсюда я слышу, как из трубки раздаются ровные медленные гудки.

Мне становится скучно. Оглядываю кабинет в поиске чего-то интересного. Кабинет очень необычный. Он больше смахивает на гримерную в цирке, чем на вожатскую. Угла в этой комнате всего два - по бокам от двери, в которую мы вошли, последние два закругленные. Совершенно отсутствуют окна, весь свет излучает большая люстра под потолком с яркими красочными плафонами. Вдоль стен расставлены стеллажи, на которых навалено бог знает что: свернутые в трубку плакаты, коробки, краски, елочные шары и книги. В центре комнаты стоит большой дубовый стол, по-видимому, залакированный. Полы покрыты коврами. Опускаю взгляд и вижу выглядывающие из-под стола тапочки в виде морды плюшевого медведя. Не могу скрыть улыбку, представляя себе Свету в этих милых тапочках. Уж как-то не вяжется в моей голове этот образ.

– Это что?

Поднимаю голову и вижу перед собой Свету, которая сидит за столом и двумя пальчиками, словно что-то противное, держит мою объяснительную. В глазах ее читается удивление и что-то еще, смешанное с любопытством.

– Объяснительная, - отвечаю я, в упор глядя на вожатую.

– Хорошо, пусть так, - вздыхает она, откладывая несчастную записку на угол стола.

Около минуты мы сидим, не проронив ни слова. Все это время Света, не отрываясь, смотрит прямо мне в затылок, отчего мне становится не по себе. Я специально отвернулась от нее, не желая лицезреть лицо этой, до недавнего, милой женщины.

– Ну?
– наконец произносит Света, и я понимаю, что в ней накипело.
– Так и будем молчать?

Молчу, усиленно делая вид, что меня тут нет, и сосредоточенно разглядываю узор на ковре.

– Ты, надеюсь, понимаешь, что твое поведение чересчур эксцентричное?

Удивленно поворачиваюсь к ней и поднимаю одну бровь. Эксцентричное? Серьезно? Так мягко о моем поведении еще никто не выражался.

– Довольно в гляделки со мной играть!
– восклицает вожатая, хлопая ладонью по столу.

Света встает и, складывая руки на груди, прохаживается по своему полукруглому кабинету.

– Без тебя мне проблем мало как будто...
– начинает она, и я понимаю, что залипла тут надолго.
– С утра пропадаешь где-то, пропустила праздничный митинг, а когда объявилась, устроила драку в столовой! Где это видано, что ребенок приносит проблемы ровно как своим присутствием, так и отсутствием!

Пытаюсь вникнуть в смысл ее слов и понять, про какой митинг она говорит. А, наверно, про то возложение несчастной гвоздики к обелиску, расположенному на территории лагеря...

– Я звоню отцу, - докладывает Света и срывает телефонную трубку, делая пятую попытку дозвониться до моего предка.

Все это мне порядком начинает надоедать.

– Светлана Юрьевна, - доносится голос из-за запертой двери.
– Светлана Юрьевна!..

Вожатая берет ключ и подходит к двери. Наблюдаю за тем, как она не может попасть в замочную скважину.

– Что случилось?
– спрашивает она стоящего на пороге низкорослого мужчину. Не без злорадства отмечаю, что Света как-то вся напряглась, словно ожидая услышать про еще одного нарушителя дисциплины.

– Лилия Михайловна ждет вас, - докладывает мужчина, с интересом поглядывая в мою сторону.

Вожатая охает и, оглядываясь на меня, говорит:

– Я дозвонюсь твоему отцу, не переживай. А пока иди в зал.

Не теряя времени даром, проскальзываю за дверь. Конечно же, я не собираюсь идти в актовый зал, чтобы слушать рассказы о войне. В моем сознании тут же возникла картинка: на сцене в большом плюшевом кресле сидит старая девяностолетняя бабка, наполовину глухая и совсем слепая; вот она поднимает указательный палец и скрипучим голосом говорит: 'А в мои годы...' Нет уж, увольте. Это я слушать не собираюсь.

Проскальзываю в главный коридор и быстрым шагом стараюсь поскорее убраться к себе в комнату. Миновав холл, иду к лестнице. Совершенно неожиданно справа от меня открывается дверь актового зала, и из нее выглядывает пожилая женщина.

– Светлана Юрьевна, наверно, занята?
– спрашивает она, по-видимому, у меня, так как в коридоре кроме нас никого нет.

Останавливаюсь на полпути и оборачиваюсь. Передо мной стоит высокая пожилая женщина. Бабулей ее просто язык не повернется назвать. Седые волосы на затылке собраны в тугой пучок, на носу очки, из-за которых на меня смотрят глаза чистого голубого цвета, как небо. Я раньше ни у кого не видела таких глаз. Пальцы женщины сжимают какую-то тетрадь, старую и потрепанную. Увидев мое лицо, она как-то странно отшатнулась от меня, и ее брови в удивлении взлетели вверх.