Чтение онлайн

Дарри кивнул, в точности исполнив все манипуляции с револьвером. Затем, не поворачиваясь, к воротам, стал медленно опускаться на пол. Лицо его было напряжено, брови сошлись на переносице, и Гимли почему-то показалось, что он что-то пытается наколдовать. Но, поскольку он сам это и приказал, ур-барак не обеспокоился (и очень даже зря, как стало ясно позже), главное, чтобы всё магическое, если оно и приключится, казалось связанным с амулетом, а не с парнем. А амулет был у всех на виду, его приметная бляха так и висела на руке Камня. Иваныч беговым тараканом (хотя кто видел таракана, так спешащего спиной вперед?) продолжал отползать подальше от вампира, даже не пытаясь сменить направления, и скоро должен был упереться в невидимую ему пока стену. Впрочем, судя по всему, Иваныч, хоть и не выполнил требований патруля, не вызывал пока у того опаски. Гимли же, убедившись, что спутники его услышали, поняли и делают именно то, что нужно, затем крикнул уже жандармам, которых не мог видеть, поскольку стоял на коленях спиной к ним:

— Спокойствие! Только спокойствие! Тот, в кого мы стреляли… Это не человек! Это вампир, поняли? Осторожно, он сейчас поднимется! И либо дайте после этого взять оружие, либо сами его загасите!

— Разберёмся… Не шевелимся! Который вампир? Молодой, усатый?

— Догадайся! Тот, в кого я целился, молодой. А усатого он как раз погрызть пытался.

— Весельчак, мля? Так, Батя, держи кровососа на мушке. А я буду…

Что будет делать второй и, очевидно, старший из жандармов, выяснить не удалось. Карташка решил не держаться на мушке. Из положения «лёжа умираем и сучим лапками» он, словно каучуковый мячик, ударившийся о землю, взвился в невозможном прыжке, том самом, что заставляет невежд верить в то, что будто бы вампиры умеют летать. Совершенно правильно определив, что для него сейчас опаснее всего жандармы, кровосос, перемахнув через Гимли и Дарри под самой балкой перемёта, исчез из поля зрения ур-барака. Немилосердно долбя по ушам, короткой очередью на три-четыре патрона гавкнул и заткнулся пулемёт. Гимли был удивлён, очень удивлён. По его опыту, вампир, особенно такой молодой, не мог так быстро оклематься. Но, тем не менее, старый гном не стал медлить, тратя время на никчёмные раздумья, «а отчего это так случилось?». Одновременно со звяканьем о каменные плиты пола последней пулемётной гильзы послышался звук столкнувшихся тел. Жандармам явно стало не до них. Старик Гимли, перекатываясь влево, к «Стрижу», сцапал дробовик и, прикрываясь машиной, выглянул из-за капота, словно раззявившегося от удивления всем происходящим вокруг. В удивлении, хотя и успев подобрать с пола револьвер и вытащив из-за пазухи второй, раззявил рот и Камень. Иваныч же, наконец, упёрся спиной в стену и вышел из ступора, нашаривая в кобуре свой «Чекан». С жандармами же всё было не слава богу. Их было двое, хотя по голосам Гимли сперва показалось, что их как минимум четверо. Стояли они грамотно, не перекрывая друг другу сектора обстрела. Пулемётчик, зайдя в лабаз, пристроил свой ПКМ на тумбу с инструментом у левой стены, одновременно ей же и прикрываясь. Вне его зоны поражения был «Стриж» и пространство между ним и правой стеной, но их держал под прицелом второй патрульный. Будь их противниками люди или гномы, ситуация явно была бы в пользу жандармов, но Аркашка, на их беду, был вампиром, и был быстр, как вампир. Совершив свой кульбит под крышей, стрига оказался невредимым и до неприличия бодрым, пулемётчик же в него не попал ни разу. Зато он как раз таки попал в пулемётчика, и именно грохот их столкновения Гимли и слышал. Жандарм был жив, но досталось ему крепко. Вампир, налетев на него, кажется, впечатал его вместе с тяжеленной тумбой в стену, да ещё, судя по кровавым следам на лице, хлестнул по нему когтями, едва не выбив глаз. Так что, хотя и не погибнув, пулемётчик был выведен из игры по крайней мере на ближайшее время. Вопреки всем ожиданиям Гимли, Аркашка не стал тратить ни секунды на добивание поверженного противника. И даже не соблазнился запахом крови, текущей из щеки пулемётчика, а тут же метнулся на второго жандарма. Да так резво, что дружно выстрелившие в него ур-барак, Иваныч и Дарри так же дружно промазали. Второй патрульный не успел развернуться со своей длинной СВД-П, и, уж тем более, открыть из неё огонь. Теперь они с вампиром словно застыли друг напротив друга. Кой чёрт друга, враг напротив врага! Оба держались за винтовку и пытались её перетянуть, причём стрига, кажется, просто играл в кошки-мышки. Гимли не стал больше даже пытаться стрелять, боясь задеть жандарма. Дарри же, убрав второй револьвер и бляху новодельного амулета, начал тщательно целиться в вампира, обхватив рукоятку обеими руками. Но Аркашка, видимо, заметив всё это, с легкостью развернул патрульного так, чтобы прикрыться им от огня.

У вампиров есть какая-то тёмная магия, и свою жертву они могут заворожить, лишить воли. Правда, Гимли считал, что это могут только старые, сильные кровососы... Но, казалось, что вампир перед ним именно этим сейчас и занимался, давил волю жандарма. А может, он просто держал противника, сил-то у вампира намного больше. В любом случае, молодой ли вампир или старый, их сущность требует не только крови, а ещё и мучений жертвы, которая не может пошевелиться, но остаётся в сознании. И не важно, чем её держат, магией или руками. Гимли услышал свистящий и царапающий душу шёпот кровососа:

— Что, солдатик, страшно? А чего ты больше боишься? Что я тебя сделаю своим слугой или выпью? Пожалуй, всё же я тебя высосу. Да я ведь тебя уже сосу, ты понимаешь это? — и его растянутый противоестественно рот, белоснежные и острые, как у змеи, клыки, потянулись к шее жандарма. Внезапно тот с лёгкостью отпустил винтовку, которую до этого судорожно тянул, а вампир из-за этого чуть не упал назад. Патрульный же сделал какое-то резкое движение, которое не было различимо гномам из-за того, что жандарм своей спиной почти всё скрывал, да и видно было из полумрака лабаза на фоне светлого прямоугольника ворот так себе, ну, по крайней мере, гномам. Но зато им был отлично слышен насмешливо-издевательский голос жандарма:

— Сосёшь ты хер, как мишка лапу!

А затем был слышен только вой. Или визг. Тоскливый, булькающий и безнадёжный голос обиды на обманутое и украденное бессмертие. Казалось, этот вопль длился вечно, вынося желание жить напрочь. И вдруг он оборвался, а вампир с шумом и стуком рухнул на пол. Гимли подумал, что получилось похоже на минометный обстрел. Сначала шелест и завывание мины, а затем — взрыв. Только у миномета всё наоборот, стон летящей мины тише грохота её разрыва и меньше выматывает душу, чем предсмертный вой стриги.

Всё тело гнома ныло и болело, будто он попал под обвал в штреке, а не под один единственный небрежный удар кровососа. Суставы скрипели и хрустели, а в ушах стоял звон, и от пальбы серьёзными калибрами в каменном сарае, и от завывания подыхающей нежити-нечисти. Тем не менее, он резвенько (по мере своих оставшихся сил) прорысил вокруг капота «Стрижа» к воротам — и помочь, в случае чего, жандарму, и убедиться, что демонов вампир окончательно упокоился. Он в этом почти не сомневался, но было любопытно, чем и как жандарм так лихо и ловко ушатал кровососа, быстро и в гордом одиночестве.

Глава 7, в которой герой продолжает знакомство всё с теми же бравыми жандармами и узнаёт абсолютно новые для себя слова на языке Пришлых.

А ведь и правда, ушатал! Когда Гимли, пыхтя и топоча, подбежал к месту действия, патрульный, высокий и красивый блондин, лишь коротко зыркнул на него. Видимо, не считая более опасным ни гнома, ни вампира, валяющегося у ног, он устремился к своему напарнику. Тот уже пришёл в себя и пытался подняться, уперев свой пулемёт прикладом в пол и пытаясь на него облокотиться, как на костыль. Блондинистый ловко и осторожно помог ему встать, заодно подняв свалившуюся с головы чернявого мягкую фуражку с очками-пыльниками. Бережно надев её на голову пулемётчику, он внимательно осмотрел рану на лице, заодно глянув в зрачки. Увиденное его несколько успокоило, и блондин, с шумом выдохнув (не заметил, как при осмотре задержал дыхание), воскликнул, распаковывая индпакет и приложив его к драной щеке друга:

— На-ка вот, придержи тут… Это был просто какой-то лютый пипец! Папа! Он снес тебя, как тот самосвал на полном ходу ту долбанутую бабку, что не глядя мандюхала в «Иллюзион» через Дворянскую! В лоск положил! Ну, ты сам-то как? Рёбра целые? Вздохни-ка вполглаза…

— Да вроде бы все целые, — осторожно вдохнув и выдохнув, ответил его напарник, для разнообразия чернявый и жиганистый, но тоже высокий. Причём говорил он таким низким и мощным басом, что было удивительно, где в этом худом теле размещается такой могучий голос, — Не ждал я от него такой прыти, думал, он молодой ещё, судя по тому, как его гномы быстро завалили. А вот когда он на меня налетел, так я мысленно всех простил и со всеми простился. Вон, промазать ухитрился даже, стыдоба какая!

— Папа! Не пессимиздите! Всё будет хорошо, просто даже охертельно! Промазать тут любой промажет, вот попасть при таких кузнечиковых скачках — это долбануться можно, тут не каждый дурак сумеет! И он и в самом деле молодой, вон, сам позырь, — блондин, убедившись, что напарник уже совсем пришел в себя, перестал его поддерживать и вернулся к вампиру.

Подойдя к поверженому Карташке, он чуть подвинул, впрочем, весьма даже вежливо, Гимли. Тот же в это время внимательно оглядывал как самого Карташку, так и рукоятку торчащего из груди кровососа не то кинжала, не то стилета, которым, очевидно, блондин и упокоил вампира. Удар был почти идеально точен, по прикидке Гимли, стилет, вбитый под углом «в солнышко», если ему позволяла длина клинка, практически должен был достичь сердца твари.

Одновременно с оклемавшимся жандармом-пулемётчиком к месту упокоения твари подошёл и Дарри. Он тоже разглядывал вампира, силясь понять, из чего же видно, что тот молодой.

— Секи? Не то, что в мумию не превратился, он вообще выглядит, ну, кроме чавки, пожалуй, как свежий человеческий жмур. Да и кровь вампирская у него на хлебальнике неспроста. От силы сутки, как обратили. И, так как всё та же вампирья кровь никуда с пасти не делась, то и насосаться он нигде не мог ни хуя ни разу. Поэтому лично для меня так елдануться и не встать, откуда в нём взялось до такого епизма силы и с какого такого невъебенного охерения этот обдолбос стал таким козлом-поскакунчиком. Зараза такая, эти гондоны мёртвыми… становятся… ну, прям, как смоляной брикет, — последние слова блондин говорил с натугой и прерывисто, потому что, уперевшись ногой в грудь вампиру, с силой, обеими руками, тащил из его тела своё оружие. Обращался он, конечно же, к напарнику, но Дарри слушал его как бы и не внимательнее, ведь в отличие от всех остальных, он никогда ещё вампиров не видел, и тем более не видел их окончательно убитыми.

Наконец стилет, с противным вздохом-чваканьем вышел из туши кровососа. Он был измазан тёмной вампирьей кровью, и Гимли всё ещё никак не мог догадаться, что же в нем такого особенного, раз это оружие смогло убить нежить. Жандарм тщательно вытер клинок о Карташкин пиджак, и ур-барак наконец понял, в чем дело. Стилет был не простой. По сути, даже и не стилет, а деревянный, и, учитывая безвременную окончательную кончину вампира Карташки, наверняка сделанный из осины колышек, длиной сантиметров в тридцать, если уж быть до конца точным. Он был круглого сечения, выточенный на токарном станке и тщательно, до блеска ошкуренный, толщиной у рукоятки примерно в сантиметр, и утончающийся к жалу. Этого достаточно: Гимли знал, что вампир мрёт от отравления организма, а не от толщины кола. Колышек внутри был полым, как обычная водопроводная труба, только вместо воды сквозь него проходил стальной пруток из легированной стали, расширяющийся на конце. Незачем полагаться на деревянное острие — такой кол со стальным носом, острым как игла и закаленным, пропорет, не сломавшись, и любой доспех. Во избежание растрескивания деревянной трубки она была оплетена серебряной проволокой, утопленной в осиновую основу. Вампиры не боятся серебра. Зато вот упыри боятся, и осины, и серебра. И ещё куча всякой нечисти и нежити, не боясь осины, дохнут от серебра, а некоторые — от честной стали. Так что оружие вышло универсальным. Стальной пруток не заканчивался там же, где и осина, а служил основой рукояти. Поджимая дерево колышка, красовался серебром развитый больстер-крестовина, почти гарда. Затем на него были надеты слои берестяной рукояти, составлявшие черен, и придавленые сверху навершием.