Чтение онлайн

Десять лет жизни в Камусфеарне научили меня также и тому, что, если запастись терпением, то рано или поздно любой из предметов домашнего обихода появится на отмели в пределах мили от дома. Поэтому прочесывание побережья до сих пор сохраняет для меня всё ту же привлекательность и вожделение, какие я испытывал тогда. После западного или юго-западного ветра можно найти почти всё что угодно.

Рыбные ящики - большей частью с названиями фирм Маллейг, Баки или Лоссиемаут, но также иногда и из Франции и Скандинавии, - их даже нет смысла считать, хоть я их до сих пор собираю, больше по привычке, чем по необходимости. Рыбные корзины, большие открытые корзины из лозы с двумя ручками, годятся на дрова и под мусор.

Целые деревянные бочонки попадаются редко, за все свои годы здесь я нашёл их только три. Я с усмешкой вспоминаю, как смотрел на них в английских барах, владельцы которых используют их в качестве стульев как дань моде, в то время как я пользовался ими по необходимости.

Инстинкт Робинзона Крузо таится у большинства из нас, возможно, благодаря играм нашего детства по строительству дома, и с приезда в Камусфеарну, я тщательно осматриваю любые обломки и прикидываю, нельзя ли их куда-либо приспособить.

Занимаясь этим делом уже давно, я всё ещё удивляюсь тому, что чаще всего из огромного разнообразия предметов, выброшенных на берег, попадаются резиновые грелки. Они успешно конкурируют - в длинном ряду порыжелых обломков - с обувью без пары и пустыми баночками из-под ваксы и талька, а также с круглыми пробками, служащими поплавками для ловушек на омаров, сетей и даже с вездесущими черепами овец и оленей. На удивление, огромное число грелок оказывается неповрежденным, и в Камусфеарне их теперь избыток, а из повреждённых можно с большой пользой вырезать подставочки на стол под посуду.

Вначале, однако, никакого стола не было, и после нескольких дней пребывания в Камусфеарне стало ясно, что мне придется привезти сюда по крайней мере самую необходимую мебель. Дело это непростое, так как не было подъездной дороги, а до ближайшей деревни, куда можно было переслать мебель, было пятнадцать миль по морю. (Из-за длинных морских заливов, подобных норвежским фьордам, которые глубоко врезаются в западное побережье, расстояние до этой же самой деревни по дороге составляет сто двадцать миль). В конце концов я поехал на машине в гостиницу Лохайлорт около ста миль отсюда, с весьма своеобразной хозяйкой которой Уиллеаменой Макрэ я познакомился в годы охоты на акул. Уиллеамена была очень красивой женщиной из простой семьи с острова Льюис, она побывала в Голливуде в качестве актрисы во времена ещё немого кино. Она была медиумом в спиритических сеансах Конан Дойла, довольно успешно изучала логику под руководством своего дяди, который стал потом профессором в Америке. У неё было много настоящих друзей, занимавших довольно высокие посты. Во время войны, уже в довольно зрелом возрасте, она недолго побыла замужем за одним из подрядчиков, ремонтировавших дорогу у её крыльца. Через несколько месяцев его призвали в армию, и он погиб. А Уиллеамена вернула себе девичью фамилию и никогда больше не вспоминала о своём мезальянсе. Думается, она была по натуре самой тёплой, человечной, восхитительной, самой властной из всех известных мне женщин. Но все недостатки были у неё наружу. Как владелица гостиницы она была эксцентрична и капризна. За обед она могла потребовать от двух шиллингов до фунта стерлингов в зависимости от настроения (а иногда могла вообще оставить гостей без обеда, если ей не хотелось готовить или не нравилась рожа постояльца). Бар у неё бывал закрыт целыми днями или даже неделями, потому что она забывала заказать товар, то же самое с бензоколонкой. Её больше заботило благосостояние cворы домашних животных, начиная с попугая (я до сих пор помню два скрипучих "привета", следовавших один за другим в дьявольском крещендо) и гусей, до шотландских пони, чем каких-то посторонних туристов (она мне говорила, что однажды накормила американцев крупой для кур, сказав, что это такая каша, и они попросили добавки). При всём при том она была такой непосредственной, жизнерадостной и любезной, что её смерть несколько лет тому назад опечалила гораздо больше сердец, чем она могла предполагать. После неё осталось бесчисленное количество долгов, но, пожалуй, о степени её популярности больше всего говорило то, что её долг у бакалейщика составлял три тысячи фунтов стерлингов.

Уиллеамена продала мне ужасную мебель для Камусфеарны: два небольших комода, ящики которых открывались только при значительных усилиях, два кухонных стола и истертый брюссельский ковёр. Я стараюсь не думать о том, во сколько это барахло обошлось мне в конце концов, когда оно пропутешествовало по железной дороге и затем пятнадцать миль по морю в наёмном баркасе. Это была последняя партия мебели, когда-либо переправлявшаяся в Камусфеарну, вся остальная была либо найдена на берегу, либо сработана искусными друзьями, которые гостили у меня, а из привозного было только то, что можно было принести по склону на руках. В эту категорию входит удивительное количество предметов, которые помогли мне превратить рыбные ящики во вполне пригодную мебель. К примеру половину одной из стен на кухне теперь занимает очень большая софа, то есть она только с виду софа, а на самом деле - это всё рыбные ящики, накрытые поролоновым матрасом, вельветовым покрывалом и кучей подушек. Рядом с ней стоит высокий параллелепипед, занавешенный тряпкой, которая когда-то была чехлом на сиденье "Морского леопарда", моего главного корабля при охоте на акул. Если отодвинуть эту занавеску, то взору откроется целая этажерка, заполненная обувью; вся эта конструкция составлена из пяти рыбных ящиков, у которых выбиты боковые стенки.

Такая же пирамида, но уже из ящиков из-под апельсинов с побережья и прикрытая со вкусом материей из Примаверы, хранит мои рубашки и свитера в спальне и выглядит вполне прилично. Искусство составления мебели из рыбных ящиков следует культивировать гораздо шире. В сравнении с широко рекламируемой современной корпусной мебелью она обладает одним любопытным преимуществом: дополнения к ней можно делать бесконечно.

Как-то на второй или третий год моего пребывания в этом доме наступило время, когда я сказал себе: "Теперь нам, по сути дела, не хватает только одного - бельевой корзины", - и несколько дней спустя на берегу появилась бельевая корзина, совершенно целая.

То ли оттого, что обстановка этих комнат складывалась вокруг меня из года в год с того дня, как я впервые вошёл в этот холодный и пустой дом, то ли от моей глубокой любви к Камусфеарне и всему, что окружает её, она стала для меня самым приятным из всех известных мне домов, и гости мои тоже сразу же чувствуют себя здесь очень хорошо. Даже в таком вопросе, как с мебелью, всегда сохраняется чувство ожидания; как будто бы коллекционер мебели определённого периода может в одно прекрасное утро вдруг обнаружить у своих ворот прямо на дороге какой-либо редкий и очень важный экземпляр.

Так много чувств вызывают отдельные предметы, валяющиеся среди обломков и отходов на длинной полосе прибоя: почерневший от огня каркас небольшого суденышка, сломанные и разбитые волнами детские игрушки, деревянная подставка под яйцо ручной работы с тщательно вырезанным на ней именем "Джон", растерзанный скелет собачки, давно уже начисто обглоданный воронами и хохлатыми воронами, лежащий рядом с белыми костьми ошейник с неразборчивой надписью на табличке.

Меня лично особенно больно кольнуло однажды утром в первый год, когда я искал подходящую дощечку для того, чтобы резать на ней хлеб. Я полагал, что дно кадушки подойдёт для этого идеально, если только удастся найти целое. И вскоре я его нашёл. Но когда взял его в руки и перевернул, то прочитал выбитые на ней буквы РХАОС - Рыболовецкое хозяйство на акул острова Соэй, - единственное, что вернуло мне море за всё то, что я ему отдал за пять лет, прожитых на Соэе.

Некоторые из этих предметов настолько таинственны, что наводят на самые невероятные мысли относительно их происхождения. Бамбуковый шест длиной в десять футов, к которому приторочены морским узлом и изоляционной лентой три голубых вымпела с надписями "Шелл" и "Бритиш Петролеум" до сих пор мучит моё воображение. То ли это был молельный флаг, смастерённый моряком с Ласкара, то ли сигнал бедствия, хоть и не очень удачный, сооруженный за многие часы плавания на открытой шлюпке, окружённой шныряющими вокруг акулами и качающейся на высоких океанских волнах в тысяче миль от земли? Я так и не нашёл подходящего ответа.

Две рукоятки от швабры крепко связанные крест-накрест поясом женского плаща, кусок паруса с написанными на нём синей краской словами :"Ещё не вечер", фетровая шляпка, настолько маленькая, что, казалось, была сделана для крошечной обезьянки. По поводу этих и других предметов можно выдумывать самые таинственные истории.

Но не только по поводу таких рукотворных предметов может разыграться воображение и наводить на мысль о драмах, горечи или былом величии. Когда долго живёшь в одиночестве, зрение становится более объемным: по останкам кораблекрушений, по небольшим косточкам или иссушенным крыльям братьев наших меньших можно строить образы, которые проявляются гораздо четче, чем просто видимое глазом. Из какой-то мумии в перьях, тощей и перепачканной, вдруг возникает ясным мартовским утром кружащая пичуга, из затвердевшей корки гниющих водорослей из-под неосторожной ступни вылетает целая стая мух, за неподвижными иссохшими плавниками и чешуёй угадывается стремительность и ход косяков морских обитателей в бурлящих волнах прибоя, за останками какого-нибудь жука-рогача видятся ветвистые рога оленя, высоко парящие в лунном свете октября по голым каменистым лощинам.

Относительно немногое из того, что выбрасывает море, появляется у самой Камусфеарны, ибо дом стоит на южном заливе сориентированного на запад побережья и в какой-то степени защищён цепью островов, которые простираются отсюда до самого маяка. К северу и югу от дома побережье большей частью скалисто, но то тут, то там попадаются длинные галечные пляжи, на которые сильные западные ветры выбрасывают с волнами кучи всевозможного хлама. Побережье выглядит довольно дико, там много опасных рифов и скал, а Камусфеарна с белоснежными песчаными пляжами, зелёным скошенным лугом и приземистой белой башней маяка радует взор по контрасту с суровыми окрестностями.