Чтение онлайн

Всего лишь несколько недель спустя я подружился с их семьёй, и именно они по вечерам после школы приносили мне почту из Друимфиаклаха, а по выходным выполняли различные хозяйственные работы у меня в доме. Они красили внешние стены дома белой краской по крайней мере на ту высоту, на которую хватало их роста и сломанной лестницы. Они таскали тяжёлый белый порошок сюда вниз из Друимфиаклаха в бумажных мешках, и однажды я предложил им свой рюкзак, так, пожалуй, было удобнее. Они очень обрадовались этому, и на следующий день вернулись с рюкзаком, под завязку наполненным этим порошком. Не только сам мешок, но и всевозможные кармашки на молнии, которые были предназначены для таких вещей, как зубные щетки и табак. Это было девять лет тому назад, близнецы уже давно стали взрослыми и вышли в люди, но в сырую погоду по швам моего рюкзака ещё можно вполне заметить следы беловатой пасты.

Постепенно хозяйство Мак-Киннонов стало частью моей жизни, моей единственной связью с удалённым миром магазинов и почтовых отделений, телеграмм и раздраженья, от которого мне так хотелось избавиться насовсем. Обеспечить дом продовольствием всегда непросто, в особенности когда к нему нет дороги, но гораздо труднее делать это тогда, когда до ближайшей деревни, в которой больше одного магазина, по дороге от тридцати до сорока миль. Почта приходит в Друимфиаклах один раз в день по сложной системе морского и автомобильного транспорта из той деревни, где находится железнодорожная станция. Оттуда её везут на моторной лодке в маленькое селение в пяти милях от Друимфиаклаха, где вначале огромный старый "Хамбер", а теперь "Лэндровер" принимает её и развозит по разбросанным по округе жилищам. Я, таким образом, могу быть практически уверен, что получу хотя бы одно почтовое отправление в день, если протопаю в Друимфиаклах за нею (правда иногда в плохую погоду лодка не ходит, и бывали случаи в этой глуши, что весь мешок с почтой отправляли на остров Скай то ли по недосмотру, то ли по халатности). Ответ на это письмо я оставляю в Друимфиаклахе только на следующий день, чтобы его забрал "Лэндровер" утром послезавтра. Так что, если, скажем, я получил письмо во вторник вечером, то мой корреспондент получит ответ только в пятницу. Газеты доходят ко мне только вечером на следующий день, если я сам не схожу в Друимфиаклах за ними. Из-за большой высоты окружающих гор из радиоприёмника доносится едва различимый шёпот. Прижав к нему ухо, можно с трудом уловить обрывки новостей, чаще всего о войне, либо о слухах о войне, либо навязчивые и непрошеные ритмы рок-н-ролла, похожие на мышиный писк и напоминающие о далёком сумасшедшем человечестве. Плохая слышимость гораздо больше подчеркивает изолированность Камусфеарны, чем полная тишина.

Обмен письмами частенько занимает целую неделю, и наиболее нетерпеливые из моих друзей в такой ситуации в отчаянье слали мне массу телеграмм. Единственный путь, по которому можно доставить телеграмму, кроме "Лэндровера", привозящего почту в Друимфиаклах по вечерам, - это поездка на велосипеде по крутым и опасным тропинкам от почты до Друимфиаклаха, а затем полторы мили пешком под откос.

Итого: десять миль на велосипеде и три мили пешком. Деревенский почтальон - человек исключительно пунктуальный и преисполненный чувства долга. Первую свою телеграмму в Камусфеарне я получил в жаркий летний день, когда горы прямо дымились от зноя, а изнывающий от мух скот стоял по колено в воде в штилевом море. Взмокший почтальон стоял у дверей и протягивал мне листок, на котором было написано :"С днём рожденья!" Гора поднатужилась и родила мышь. Затем я с большим трудом убедил его в том, чтобы он сам решал, срочная телеграмма или нет и отправлял несрочные "Лэндровером" в Друимфиаклах вечером.

Телеграммы, курсирующие между Западным нагорьем и Англией, иногда претерпевают некоторые изменения, которые почтовые работники называют "техническими причинами". В начале своего пребывания в Камусфеарне я обнаружил, что, хотя мне дом, можно сказать, свалился на голову практически бесплатно, прав у меня здесь как у хозяина не было никаких. Я посчитал, что пропитание свое, состоящее главным образом из моллюсков, можно значительно разнообразить кроликами. Тогда я телеграфировал владельцу усадьбы и попросил у него разрешения на их отстрел. Он получил от меня такую телеграмму: " Можно ли мне отстреливать Заиньку, и если да, то где?"

Я получил на такой садистский запрос положительный ответ и стал отстреливать Заиньку по утрам и вечерам ружьем четвертьдюймового калибра с глушителем прямо у окна своей кухни. Это в значительной степени решило продовольственную проблему как мне, так и моей собаке Джонни. К сожалению, Заинька и все его братцы теперь в Камусфеарне перевелись, и, если не питаться только дарами моря, прожить здесь очень трудно.

Примерно год или два у меня было козье молоко. Мораг по своей доброй натуре приютила четырёх коз, оказавшихся бездомными после смерти владельца. Одну из них, грациозную шаловливую белую фею по имени Майри-Бхан она подарила Камусфеарне. Это был чисто символический жест, ибо козочка вовсе не сознавала, что произошла смена владельца, и предпочитала общество своих подружек и старого развратного козла. Стадо, однако, стало проводить значительную часть времени в Камусфеарне, где они взбирались на стенку хозяйственного забора и объедали кроны старых яблонь и слив у моста, что привело к необходимости создания высоких барьеров, которые сейчас, когда коз уже давно нет, выглядят весьма странно и загадочно. Их бесстыжие хищные глаза, сверкающие древней эгоистической мудростью, мгновенно усматривали открытую дверь, и не единожды я возвращался домой с дневной рыбалки и находил кухню в хаосе, мои последние куски хлеба исчезали между проворными резиновыми губами козы, а Майри-Бхан нахально возвышалась на столе.

В конце концов предрасположенность к Камусфеарне привела к их гибели. Там, где прошлый обитатель дома держал огород, вокруг росли большие листья ревеня в значительном количестве. Однажды весной они объелись этими листьями и все, кроме козла, перемерли. Он сам никогда не отличался приятным запахом или покладистым поведением, а теперь, лишившись своего гарема, стал просто невыносим. И только его великолепный внешний вид помешал мне присоединиться к рядам его врагов. Он выжил, одинокий сатир, печальный символ нерастраченного мужества и, наконец, бремя вынужденного целомудрия стало для него невыносимым, он куда-то ушёл и сгинул.

В мой дом вторгались не только козы, ибо в те дни вокруг дома не было забора, и оставленная приоткрытой дверь принималась за молчаливое приглашение для самых неожиданных и невероятных посетителей. Однажды, вернувшись домой после нескольких часов отсутствия, я почувствовал, что случилась какая-то беда.

Мощные, глухие стоны перемежались со стуком, похожим на удары тяжёлого молота по деревянному настилу. Моё воображение нарисовало картину, превосходящую, если это возможно, невероятную действительность. На полпути вверх по деревянной лестнице, там, где она поворачивает под прямым углом и ведёт на небольшую площадку, застряла огромная черная стельная корова, зажатая между двумя стенами, не в состоянии продвинуться вперёд и боявшаяся крутого спуска назад. Её тыльная часть, чья бурная деятельность, то ли в результате сильного волнения, то ли от сознательного стремления уменьшить свои размеры, извергла на нижнюю часть лестницы содержимое Авгиевых конюшен, которое практически преграждало путь любому из возможных спасателей. Более того, несмотря на своё неустойчивое положение и воистину слоновью дородность, она всё же оказалась способной брыкаться с проворством поистине достойным лишь фавна. Однако, именно один из приступов такой раздражительности привёл, в буквальном смысле, к её падению.

Попытка взбрыкнуть обоими копытами закончилась шумным и жалким падением, и она так и разлеглась на своём огромном брюхе с измазанными навозом ногами у подножья лестницы. Когда в итоге почти часового труда мне удалось выставить её во внешний мир, у меня появились опасения за будущего телёнка. Но все мои страхи оказались напрасными. Некоторое время спустя я уже помогал ей телиться, и не щипцами, а верёвками, прикреплёнными к торчащим копытам. Телёнок вывалился с ужасным шумом на каменный пол, а полчаса спустя он уже стоял на ногах и сосал.

Как я уже рассказывал, после того, как козы пропали в расцвете своей брачной жизни, Камусфеарна пользуется только консервированным молоком. Припасы доходят ко мне всё таким же трёхступенчатым путём, как и почта. Иногда мне по-дружески помогают в этом случайные люди. Я оставляю заказ бакалейщику, скобянщику или аптекарю в Друимфиаклахе вечером, "Лэндровер" подбирает его поутру и отдаёт шкиперу на баркасе, который передаёт его в магазины и привозит товар обратно, если, конечно его можно достать в том "торговом центре". Ибо, хоть в таком маленьком селении и имеется довольно много лавок, в них почти нечего купить.

Такие совершенно обыденные вещи, как, скажем, вешалку для одежды или пару голубых джинсов можно купить лишь в Инвернессе, что в ста милях отсюда на другом берегу Шотландии, или же в Форт-Уильяме, расположенном на таком же расстоянии к югу. Это вызвано вовсе ни характерным отсутствием предприимчивости, схожим с отношением глупой девки к самым необходимым в жизни вещам, примером чему был я сам в бытность владельцем острова Соэй. Только в то время, когда я уже жил в Камусфеарне, в округе появилось электричество, хотя оно до меня и не дошло благодаря стараниям Совета по гидротехнике Западной Шотландии. До того все дома освещались керосиновыми светильниками, и очень многие готовили на примусе.

Однако, несмотря на пресловутую капризность электроснабжения на Западном нагорье, все до единой лавки во всех селеньях немедленно прекратили завозить керосин, метиловый спирт и свечи. В прошлом году, как мне доподлинно известно, во всей округе на сотню миль вокруг не было ни одной капли метилового спирта.

Дружеский дух сотрудничества, однако, проявляется и в таких ситуациях: однажды я послал сигнал СОС по поводу метилового спирта в удалённую деревню и получил в ответ довольно странный с виду пакет. Он вовсе не был похож на метиловый спирт, и я с интересом развернул его. Внутри была написанная карандашом записка, которую я не без труда расшифровал. "Извините, метилового спирта нет, но вместо него я посылаю вам два фунта сосисок."