Чтение онлайн

Когда судорожная часть приступа Лер кончалась, обычно следовали другие симптомы, включая “визуальные галлюцинации; пациентка видит ужасных животных, скелеты, призраки” и “наконец, более или менее выраженную долговременную контрактуру языка”. Шарко нарисовал эту контрактуру, она достаточно отталкивающая. Уиллард не преувеличивает, называя ее ужасной.

Элизабет Напп испытывала и другие симптомы, все – опознаваемо истеричные, включая в некоторых случаях потерю речи, в других случаях – разговор чужими голосами; “однажды она лаяла, как собака, в другой раз мычала теленком”. Уиллард обратил внимание, что приступы не приносили ей долговременного физического вреда:

“В результате припадков, пусть и таких ужасных, она ни в коей мере не потеряла ни в весе, ни в силе, но чрезмерно толстела и, по большей части, по окончании припадков сила возвращалась к ней”.

Это типично; как замечает Дженет, “пациент-истерик после нескольких часов воя чувствует себя достаточно комфортно; он испытывает облегчение и заявляет, что чувствует себя намного лучше, чем перед припадком”. Эта способность нормально функционировать после припадков не раз поднимала вопрос об их подлинности. Уиллард считал их реальными, исходя хотя бы из их буйности: “Такая сила невозможна для симуляции”. (Следует отметить, что истерики не всегда чувствуют себя хорошо между припадками. Некоторые, например, теряют аппетит и отказываются от пищи. Вероятно, именно такие случаи упоминаются в указе Джеймса I против колдовства как “худые, изможденные, усохшие”).

1 ноября Элизабет Напп обвинила одну из своих соседок как возможную причину своих недугов. За обвиняемой послали, она вошла в дом, когда у “пораженной” девушки был приступ. Как всегда в припадке ее глаза были закрыты, и тем не менее, она смогла отличить прикосновение соседки от прикосновений других людей, “хотя не было произнесено ни слова”. Этого было вполне достаточно, чтобы обвинить соседку во многих случаях колдовства, но к счастью, ей позволили поговорить с больной. В заключение разговора мисс Напп призналась, что, “наверное, ее обманул Сатана”. Уиллард был счастлив, что “Господь восстановил справедливость и оправдал невинную”, а также сообщил, что мисс Напп больше никогда не обвиняла эту соседку в “странностях или колдовских нападениях”. Вместо этого она стала обвинять дьявола, который, по ее утверждениям, предлагал ей соглашение на несколько лет, это соглашение ее часто соблазняли подписать. Примерно через месяц она обвинила в колдовстве другую женщину, на этот раз во время приступа. Ее отец привел эту женщину в дом, и Уиллард, которого пригласили присутствовать, заметил, что когда женщина вошла, припадок стал особенно сильным. Но, как он написал, “мы не придали этому значения”, так как ее припадки бывали сильными и в других случаях. Вместо этого они тщательно разобрали дело и обнаружили в обвинении “две явные и ясные ошибки”. Этого было достаточно, чтобы восстановить репутацию второй обвиненной женщины.

Когда Уиллард писал о Элизабет Напп, ее припадки продолжались, и он был уверен, что “она заслуживает жалости”. Он не считал, что ее околдовали, но верил, что она одержима (то есть в нее вселился дьявол) Это оставалось его мнением и мнением большинства других, когда дело вспомнили в 1692 году. Он также полагал, что ужасное горе девушки предоставляет обществу возможность исследовать свою коллективную совесть. Поэтому он призвал прихожан в проповеди “Давайте все мы исследуем с помощью этого события, какие грехи позволили Сатане занять такое большое место в этом несчастном месте”.

Прежде чем перейти к четвертому и наиболее важному примеру, необходимо заметить, что судорожные припадки, игравшие такую значительную роль в большинстве дел о колдовстве и продолжавшие быть одним из наиболее распространенных симптомов в ранние годы ХХ столетия, стали в настоящее время относительно редкими в Западной цивилизации.

Д.У. Эбс докладывает, что припадки случались только у шести и 161 случая истерии в Британском военном госпитале во время Второй мировой войны, но что они были самыми обычными симптомами у истериков индийской армии, лечившихся в Дели в тот же период. Существует несколько возможных объяснений этому удивительному факту. Истерики, как известно, хорошо внушаемы, поэтому данное изменение можно приписать ничему иному, как отказу нашего общества дать истерическому припадку то уважительное и благоговейное внимание, который он получал ранее. В любом случае ясно, что анормальное поведение меняется по времени и географическому распространению, так же, как и нормальное. Но поскольку это конкретное отклонение случилось так недавно и после проведения классического исследования истерии, появилась возможность точно идентифицировать массачусетские припадки XVII века.

А наш четвертый случай начинается с припадков. В Бостоне посреди лета 1688 года у четырех детей, которые прежде не отличались ничем предосудительным, детей “трезвого и набожного” каменщика Джона Гудвина, начали случаться “странные припадки, выходящие за пределы тех, которые присущи эпилепсии или каталепсии”. Это слова Коттона Матера, который прежде чем стать священником, был студентом-медиком и гораздо более внимательным наблюдателем, чем принято считать. Он провел огромное количество времени с детьми Гудвина и оставил нам тщательное описание их симптомов.

“Иногда они становились глухими, иногда немыми, иногда слепыми, а часто все это сочеталось вместе. В одном случае их языки проваливались внутрь, в другом – вываливались по подбородкам на значительную длину. Они так широко раскрывали рты, что челюсти выходили из суставов, а вскоре рты снова захлопывались с силой пружинного стопора. То же самое происходило с их лопатками, локтями, запястьями и некоторыми суставами. Иногда они лежали в положении окоченения, как бы связанные за шею и лодыжки [это была одна из немногих пыток, разрешенных английскими законами того времени: лодыжки и шею сковывали так, что тело непомерно сгибалось в болезненное эмбриональное положение], а иногда разгибались в обратную сторону так, что боялись, что порвется кожа на животе [это arc de cercle французских психиатров XIX века]. Они жалобно кричали, когда их резали ножами или наносили слишком сильные удары. Шеи ломались так, что кости, казалось, растворялись в теле, и вдруг разбухали так, что не поворачивалась голова. Да, их головы поворачивались почти в другую сторону, а если кто-то более сильный удерживал их от опасных движений, совершаемых ими, они сильно рычали. Так они лежали несколько недель, представляя собой жалкое зрелище…”

И опять те же симптомы истерии: конвульсивные движения, искаженные позы, потеря слуха, речи, зрения и т. д. Припадки начались сразу же после того, как один из детей повздорил с прачкой-ирландкой, чья мать, Гудвайф Гловер считалась “скандальной старухой”. Ее покойный муж жаловался соседям, “что она несомненно была ведьмой”, “награждая девушку очень плохими словами”.

Соседи посоветовали прибегнуть к помощи белой магии, но богобоязненный отец, Джон Гудвин, отказался от общения с оккультным. Прежде всего он проконсультировался с “опытными врачами”, в особенности с доктором Томасом Оуксом, который высказал мнение, что “ничто, кроме адского колдовства” не могло быть причиной болезни детей. Затем он обратился к бостонским священникам, которые целый день читали молитвы в доме Гудвина, после которых один из детей надолго излечился. И наконец, он подал жалобу в суд против Гудвайф Гловер. Когда судьи беседовали с ней, “она дала себе такую ужасную характеристику”, что ее тут же посадили в тюрьму по обвинению в колдовстве. Коттон Матер дает подробное описание суда над ней.

Она долго не могла дать прямые ответы в ответ на обвинение, а когда дала, это было скорее признание, а не отрицание вины. Был дан приказ обыскать дом женщины, откуда принесли в суд несколько маленьких кукол, сделанных из тряпок и набитых козлиной шерстью и другими подобными ингредиентами. Когда их предъявили подлой женщине, она призналась, что она пытала объекты своего злого умысла, смочив палец слюной и ударяя по этим куклам. Затем привели подвергшихся издевательству детей, а женщина все продолжала жаться и горбиться, словно раздавленная почти до смерти тяжким грузом. Однако когда ей принесли одну из кукол, она немедленно вскочила, странным образом потянулась к ней и взяла в руки. Но не успела она коснуться ее, как один из детей забился в жалком припадке перед всем собранием. Именно этого судьи опасались и с осторожностью повторив эксперимент, получили тот же результат. Они спросили женщину, выступит ли кто-нибудь в ее пользу. Она ответила, что выступит и, посмотрев очень внимательно в воздух, добавила “Нет, Он ушел”. Затем она призналась, что у нее только один Принц, с кем она поддерживала неизвестно какие связи. В связи с чем следующим вечером слышали, как она пеняла дьяволу, что он покинул ее, говорила, что поскольку он обошелся с ней так бесчестно и вероломно, она призналась во всем. Однако, чтобы разобраться во всем с полной ясностью, суд назначил пять или шесть врачей, которые должны были тщательно обследовать ее и убедиться, что она не помешалась в уме и не навлекла на себя репутацию колдуньи глупостью и сумасшествием. Они провели с ней много часов, и за все это время разговор ее был уместен и приятен. Особенно, когда ее спросили, что, по ее мнению, будет с ее душой. Она ответила: “Вы задали очень серьезный вопрос, и я не знаю, как на него ответить”. Женщина относила себя к римской католической церкви и могла свободно читать “Отче наш”, но всегда запиналась на одном или двух предложениях, при этом сказа, что не смогла бы повторить молитву за все богатства мира. В конце концов, врачи сочли, что она находится в здравом уме и твердой памяти, и ей был вынесен смертный приговор.

Это было очень обоснованное дело о колдовстве. Магия образа – самая распространенная форма черной магии. Ее подобие живо даже тогда, когда вера в магию исчезла (как знает каждый, кто рвал фотографию человека, на которого был зол. Студенты следуют тому же подобию, когда вешают или сжигают чье-нибудь чучело, и стоит отметить, что повешением и сожжением казнили ведьм. Никто еще не расправлялся с чучелом выстрелом, кинжалом или гарротой). Куклы набивали козлиной шерстью, потому что именно козел представлял Сатану с его рогами и копытами. К куклам применяли слюну, так как считали, что слюна обладает оккультной силой, остатки этой веры живы до сих пор, если вспомнить, что перед выполнением особо важного дела мы имеем привычку плевать на руки.

Чтобы определить, нужна ли апелляция на основании сумасшествия, обвиняемую обследовал комитет врачей, который признал ее в здравом уме и твердой памяти. Гудвайф Гловер явно верила, что она заключила договор с Сатаной. Когда ее спросили, кто будет ее защитником, она пыталась вызвать его, а вечером слышали, как в камере она ругала его за то, что он ее оставил. Но самое важное, что ее колдовство действительно работало, и работало конкретно. Когда она мучила одну из кукол, один из детей Гудвина “корчился в жалких конвульсиях”. Если вспомнить, что в обществе, верящем в колдовстве, сильные симптомы истерии, которой были подвержены дети Гудвина, часто кончались смертью, нельзя сказать, что приговор бостонского суда был слишком суровым или несправедливым. В самом деле, если учитывать жестокость английских законов XVII века, то простое повешение покажется чуть ли не снисходительным наказанием.