Чтение онлайн

Коттон Матер дважды посетил Гудвайф Гловер в тюрьме после того, как она была осуждена, делая серьезные попытки обратить ее в свою веру. Ее Принц, говорил он, обманул ее, на что она отвечала: “Если это так, мне жаль!” Он “поставил ее перед необходимостью и справедливостью расторгнуть договор с адом и отдать себя Господу нашему Иисусу Христу навечно и вовеки веков”. Она ответила, что “он говорит очень здравые вещи, но она не может этого сделать”. Матер спросил, может ли он молиться за нее, на что она сказала: “Если бы молитва мне помогла, я молилась бы за себя сама”. Он снова попросил ее разрешения молиться, и она ответила, что не может дать его, пока не позволят ее “духи”. Она говорила только на ирландском, и переводчик объяснил Матеру, что слово “духи” может означать “духи”, “ангелы” или “святые”. Тем не менее, он помолился за нее и когда закончил, она поблагодарила его за это. Но, пишет Матер, “не успел я выйти, как он схватила длинный и тонкий камень и своим пальцем и слюной начала “мучить” его, хотя кого или что она имела в виду, я имел счастье никогда не узнать”.

Во время этих визитов Матер также задал ей много вопросов по поводу колдовства. Однажды она ответила, что “с радостью дала бы… полный ответ”, но “духи” ей не позволят. Она сказала, что ходила на встречи, где ее Принц, то есть дьявол, присутствовал вместе с четырьмя другими людьми, и назвала их имена, включая одно, “которое естественная любовь призывала скрыть” – вероятно, ее дочь.

По пути на виселицу она объявила, что болезнь детей не прекратится с ее смертью, потому что в колдовстве участвовала не только она, но и другие. Болезнь продолжалась, но Матер не разгласил названные ему имена, возможно потому, что нельзя обвинить человека на основании одного лишь признания колдуньи. В конце концов, дьявол был, как часто называл его Матер, “Принцем лжи”, а эта женщина была его поклонницей. Приступы детей стали еще сильнее, лишь мальчику иногда становилось легче, когда он ударял призраков, которых видел. По теории, когда вы наносили удар по призраку, вы могли нанести рану колдунье, а в одном случае сообщалось, что “таким образом ранили отвратительную женщину а городе”. И снова Матер отказался огласить имена, “потому что чем осторожней мы будем в этом отношении, тем меньший вред нанесем репутациям невинных недостаточно расследованными историями”.

В конце концов, Матер взял старшую дочь Гудвина к себе в дом, отчасти чтобы лечить ее молитвами и постом, а также “чтобы я мог иметь полную возможность наблюдать необычное состояние этих детей и вооружиться доказательствами и доводами, как требовательный свидетель, дабы обвинить саддуцизм этой беспутной эпохи”. Он всегда был ученым и, понимая, что это классический случай, решил опубликовать отчет о нем, чтобы обратить материалистов в веру в невидимый мир.

У девочки обнаружилось достаточное количество симптомов. Большинство из них описано выше, но были и другие. Ее живот время от времени раздувался, “как барабан, иногда с квакающими звуками внутри”; однажды при таком случае Матер молился о “милосердии к дочери, мучимой дьяволом, и вдруг из нее раздался громкий и низкий голос со словами “Их (или нас!) здесь двое или трое”. Одной из самых нелепых ее галлюцинаций была езда на призрачной лошади. Она повторяла все движения скачущего человека, и в конце одной такой галлюцинации объявила, что была на шабаше и узнала, кто был причиной ее болезни. Их трое, сказала она, назвала имена и заявила, что “если их убрать, я поправлюсь”. Но Матер не стал “убирать” их. В конце концов, через эту девочку говорили дьяволы, а потому он опять не огласил имена.

Девочке становилось лучше в кабинете Матера. Она верила, к его замешательству и удовольствию, что Господь не позволит ее дьяволам войти сюда. Одним из самых удивительных симптомов были “полеты”; “ее поднимало и носило туда и сюда, хотя и не высоко над землей, но все же достаточно высоко, чтобы изменить наше мнение об обычной природе вещей”. Вероятно, это было не более чем повышенной интенсивностью движений при припадках, которую мы наблюдали повсеместно. Однако не все может быть так просто; о левитации говорилось и в другом случае, когда отчет о ней не так легко объяснить, и мы вернемся к этой проблеме, когда будем рассматривать тот случай.

Стойким симптомом была ее неспособность молиться или слушать молитвы о себе, или читать пуританские религиозные работы. “Паписткую книгу… она могла выдержать очень хорошо”, она могла читать “целые страницы какой-нибудь квакерской книги”, хотя не могла прочесть слова “Бог” или “Христос”, а просто пропускала их. “Когда мы просили сказать, какие слова она пропустила, она отвечала, что не должна говорить их; “Мне говорят, что нельзя, вы знаете, что это – это Б, О и Г”. Она не могла читать Библию, а если ее читал кто-то другой, даже про себя, это приносило ей ужасные мучения”. Тот же результат приносил пуританский катехизис, соборный катехизис, детский катехизис Джона Коттона, деда Матера, “Детское молоко” “вызывали у ребенка страшные судороги, если она раскрывала их, хотя раньше выучила их со всей своей любовью”.

Американские историки посмеялись над этим симптомом, говоря, что пуританский катехизис мог вызвать судороги у любого нормального человека. Но эти слова лишь демонстрируют неспособность этих историков понять культуру, чьей основой была религия. Эта девочка выросла в набожном обществе и прилежно училась религии, она верила, что поражена дьяволами и ведьмами. Ее неспособность произносить имя Господа или читать религиозные книги своего общества, должно быть, было для нее суровым испытанием, поэтому произношение слова “Бог” по буквам или чтение квакерских и католических книг было явным субститутом, заменителем. Брейер и Фрейд в своих “Трудах по истерии” писали о точно таком же случае.

Глубоко страдающая молодая девушка, с тревогой дежурящая у постели больного, задремала, у нее была страшная галлюцинация, и ее правая рука, которую она перевесила на спинку стула, онемела. Результатом был паралич, контрактура и анестезия этой руки. Она хотела молиться, но не могла найти слов [на своем родном немецком языке], но в конце концов ей удалось произнести английскую детскую молитву. Позднее у нее развилась тяжелая и очень сложная истерия; она говорила, писала и понимала только английский, в то время как свой родной язык был ей непонятен на протяжении полутора лет.

Каждый, у кого были обычные ночные кошмары, в которых не можешь говорить или двигаться, поймет, что чувствовала старшая дочка Гудвина, когда обнаружила, что не может молиться или читать Библию, но поймет лишь частично, так как ночной кошмар длится лишь момент, а симптомы девочки проявлялись в течение многих месяцев. Похоже, что ее вылечили молитвы – не ее, но Коттона Матера и других, исполненных благих намерений людей, которые время от времени присоединялись к нему. Затем, согласно Томасу Хатчинсону, опубликовавшему в 1750 году “Историю провинции Массачусетс-Бей”, “дети вернулись к нормальному поведению, повзрослели и сделали своей профессией религию, объявив, что одной из причин тому была их болезнь. С одной из них я познакомился много лет спустя. Это была очень серьезная, добродетельная женщина; она никогда не признавалась в том, что это дело было обманом”.

Хатчинсон был типичным рационалистом XVIII века, который считал все колдовство мошенничеством, поэтому его свидетельство характера женщины особенно ценно. В черновиках своего отчета об этом деле он упоминает, что женщина была его жиличкой, но, к сожалению, не говорит, была ли это девочка, находившаяся под попечительством Коттона Матера.

Дело Гловер было классическим. Пока оно шло, Джошуа Муди писал Инкриз Матер: “Это пример во всем, параллели ему быть не может”. Коттон Матер воспользовался случаем, чтобы прочитать своей пастве проповедь “О колдовстве”, основной целью которой было доказать, что главная защита против колдовства – это не талисманы, а молитва, вера и праведная жизнь. Однако важнее было то, что он взял это дело на вооружение в войне набожных людей против материализма.

Вспомните, что люди, скептически относящиеся к колдовству, не сомневались в его практике – только в том, работало оно или нет, а если работало, то не с помощью духовных методов. Таким образом, скептик Джон Вебстер в своей работе “Разоблачение так называемого колдовства” соглашался, что существовали колдуньи и дьяволы, которые “имели силу выполнять странные вещи”. Но двенадцатую главу он посвятил вопросу “не делают ли они их простым естественным способом”. Здесь ставилось под сомнение существование духовного, “невидимого” мира, как назвал его Коттон Матер. Таким образом, спор о колдовстве сделал теологический вопрос основным для христианина XVII века. “Мы придем не ко Христу, а к свету внутри, не к раю, а к складу ума, – сказал Матер, – если материалистам – саддукеям – удастся уничтожить веру в невидимый мир”.

Какова бы ни была ваша вера, либо отсутствие ее, нужно согласится, что он был прав. В XVIII и XIX столетиях победит научный материализм, и верующие обнаружат, что конкретность исключительна и уникальна, в значительно большей степени принадлежа образованной и строгой Европе.

До дела Гловер часть этой строгости исходила из убеждения ново-англичан, что они принадлежат к избранным. Многие верили что Господь не позволит Сатане причинить вред избранным. Дьявол может появиться среди “вигвамов индейцев, где язычники-паувау часто превозносили своих богов в виде медведей и змей”, но в ново-английской новом Иерусалиме не случится никаких демонических ужасов.