Чтение онлайн

Когда Добрыня подошел к ближайшему корпусу, обитая пухлым черным дерматином дверь со скрипом отворилась, выпуская наружу неопределенного возраста полную тетку в сером халате и выцветшем платке, разноголосое кудахтанье и характерный «птицефабричный» запах. «Так пахнет размораживающийся холодильник», — пришло Добрыне в голову прозаическое сравнение.

— Скажите, пожалуйста… — начал Добрыня, смущаясь, — глаза у тетки были того же цвета, что и ее халат.

— Чего тебе?

— Мне бы… Михеича.

— Ка-аво-о?!

— Михеича, стрелочника вашего…

— Какого такого стрелочника? — похоже, тетка начинала сердиться.

Добрыня растерялся.

— Который стрелку переводит… Он на прошлой неделе в той будке сидел, вон, — Добрыня махнул рукой в сторону чернеющей вдалеке сторожки.

— Ты мне тут голову морочить пришел? Нет тут никакого Михеича, и не было никогда!

— Нет, был! — обозлился Добрыня. — Я с ним сам разговаривал!

— Нет, вы видали, а? Мань, ты глянь-ка на этого шалопая!

Со стороны второго корпуса подошла еще одна тетка, на вид гораздо добрее первой. Добрыня решил, что теперь будет общаться именно с ней — от первой все равно толку никакого.

— А вы можете мне помочь?

— Серафима, ты чего на ребенка кричишь? — сказала тетка неожиданно густым низким голосом. И уже Добрыне: — Помогу, коль смогу — у меня внук такой, как ты.

Она улыбнулась. Первая тетка поджала губы.

— Мне очень нужен сторож, который неделю назад дежурил на той стрелке, в сторожке.

Тетка посмотрела в ту сторону, куда показывал Добрыня.

— Я ему уже полчаса твержу — нет там никакого стрелочника…

— Погоди, Серафима… Ты говоришь, в сторожке? Так она ж много лет как заколочена. Там железнодорожники когда-то инвентарь хранили, потом и вовсе забросили. Сюда ведь поезда давно уж не ходят — путь разбит. Продукцию на машинах развозим.

— А… как же Михеич…

— Да, был такой когда-то. Я тогда еще молодая была — только сюда работать пришла. Действительно, стрелку караулил. Старенький такой… Да вот только умер он.

— Ка-а… когда умер? — Добрыня чувствовал, что еще немного, и земля уйдет у него из-под ног.

— Да уж лет двадцать будет… С легкими у него что-то было — кашлял, что твой чахоточный. Тихонько так помер — не сразу и заметили. Дня три в своей сторожке пролежал. Я и на могилке была, давно, правда. Недалеко она, могилка-то…

Добрыня побледнел.

— А вы… вы… ничего не путаете?

Но тут вступила Серафима.

— Нет, ты только посмотри на него, а! Пожилым людям голову морочит! Говори, зачем пришел! Яйца воровать? Говори!! Что ты с ним возишься, Маня, в милицию его! Вот кто у нас яйца ворует!! В милицию! Милиция-я!!

Добрыня весь напружинился и отскочил. Волна гнева и досады метнулась в сторону противной тетки с такой силой, что, казалось, воздух вокруг Добрыни сделался густым.

— Сами вы яйца воруете! И кур по ночам… Вас саму надо в милицию сдать! Или в поликлинику. Для опытов!

С этими словами он побежал прочь, хорошо понимая, что дородная Серафима его не догонит, даже если очень захочет.

— Еще грубит, шалыган чертов! — пролаяла та ему вслед. — Я те покажу опыты!

— Да брось ты, — гудел позади Манин бас. — Нормальный мальчонка, у меня внук такой же…

«Придется по рельсам», — подумал Добрыня, направляясь в сторону железнодорожного моста. «По рельсам все можно…» — вспомнились слова Михеича.

При дневном свете железнодорожный мост уже не выглядел мрачной громадиной. Добрыня подошел к молодому, но уже лысеющему охраннику и спросил:

— Простите, а где Коля?

Охранник вынул изо рта сигарету, сплюнул, посмотрел на Добрыню сверху вниз и нехотя процедил:

— Сменился Коля.

— А… Митяй?

— И Митяй с ним.

Добрыня вздохнул.

— Мне очень надо на ту сторону… Можно я пройду?

— Не положено!

— Но я быстро. Мне очень надо! Пожалуйста…

— Ты, пацан, по-русски понимаешь? Или тебе вон того переводчика с цепи спустить? Он тебе доходчиво объяснит.

«Ты сам хуже этого переводчика», — подумал Добрыня. Но вслух спросил:

— Так как же мне на ту сторону перебраться?

— Да как хочешь. Хочешь — на электричке, хочешь — вплавь, хочешь — на плоту, вон там, под мостом. — Охранник глумливо ухмылялся.

Добрыня смерил охранника презрительным взглядом и молча направился назад. Сам не зная, почему, начал спускаться по обрыву к реке.

Вода в ней казалась черной. К берегу действительно прибился шаткий плотик. Добрыня мысленно шагнул на подгнившие доски, мысленно соскользнул в воду, и мысленно же содрогнулся. Потом сел на теплый после солнечного дня камень, достал из сумки апельсин и принялся зубами сдирать с него кожуру. Рот наполнился душистой горечью.

«Ничего не поделаешь, — подумал Добрыня, — придется ехать на электричке».

Покончив с апельсином, он поднялся, отряхнул штаны и полез вверх по обрыву.

Наконец-то повезло — электричка подошла через пару минут. Добрыня решил не проходить в вагон, а остался в тамбуре и смотрел через выбитое дверное стекло. На мосту электричка замедлила скорость. Когда вагон поравнялся с охранником, Добрыня не смог отказать себе в удовольствии высунуться по пояс и показать ему язык.

— Ну ты, придурок! — громко выдохнул охранник.

— Плешивая обезьяна! — с удовольствием ответил Добрыня.

Знакомый парк встретил сумрачной прохладой. Добрыня прошел мимо поломанной цепочной карусели, обогнул пустую ржавую будку заброшенного «Иллюзиона» и по разбитой асфальтовой тропинке вышел к Колесу.

Не дойдя до Колеса нескольких метров, Добрыня остановился. Что дальше? Как теперь найти Бурика? Добрыня чувствовал, как Бурик зовет его из какой-то неведомой дали. Что ему плохо и что с ним что-то делают против его воли… Добрыня сам не понимал, откуда пришли к нему эти мысли. Может быть, это сама тоска по пропавшему другу пыталась говорить с ним на своем языке? Добрыня не знал… Знал он только одно — путь к Бурику надо искать где-то здесь. И не задавать себе лишних «почему?». Нипочему. Так надо!