Чтение онлайн

Два часа назад Женька написал в тетради местных командировок: «БАН». И расписался в графе. Он часто писал в этой тетрадке «БАН». И всегда ставил подпись. Иногда он писал что-то другое, но подпись ставил всегда.

На институтском дворе он не встретил никого из начальства. Это была удача. Врать в глаза он не умел.

А потом он слушал, как молчат люди в вагоне метро. Он видел лишь их отражения в стекле. Отражения тускнели на остановках. На перегонах люди на стекле снова возникали, помеченные надписью «Не прислоняться». Но он прислонялся.

А в городе шел листопад тополей.

За Женькиным столом пил пиво майор. Он курил и щурил на тарелку с окурками непослушные уже глаза. И тушил папиросы одну за другой. И тут же прикуривал вновь.

Они сидели в углу. Со своего места Женька видел весь зал. Всех людей. Он успел выпить три кружки, когда вошла девушка.

В окнах пивной стоял свет. Она вошла вдруг. Было три часа дня. Собирала пустые кружки со столов старуха. Старуха ходила уже по-зимнему, в пальто. Сапоги хлопали ее по икрам суконными голенищами.

— Второй-то был сильно похож на меня, — сказал майор. — Только один человек осветил мир. А второй-то был сильно похож на меня. Ты пойми.

Папироса дрожала в его пальцах.

Девушка взяла у стойки пару пива. В каждую руку по кружке. Единственная девушка здесь.

Она неуверенно шагнула на середину зала. Против света Женька не мог разглядеть ее лица. Он пытался нашарить в кармане спички и никак не мог разглядеть ее лица. Но когда она подошла к их столику, он увидел.

Девушка села напротив Женьки.

Что-то изменилось кругом для него. И внутри ему стало мало сердца.

Он смотрел на ее руки. Они не имели красоты. Костяшки пальцев ее белели, если она брала кружку. А Женька все смотрел на эти руки и молчал. Он уже устал слушать чужое в пивной. Но у него нашлось силы не смотреть в ее лицо.

Свет спадал от окна, и тени ее рук касались отражений ладоней на сыро блестящем столе.

— Ну чего же ты смотришь? — спросила девушка.

Женька поднял глаза.

— Какого же черта тебе смотреть на меня? — спросила она снова.

За соседним столиком играли в коробок. Коробок падал с несплошным звуком. И никто не считал очки в игре на просто так.

Женька пододвинул к девушке кружку с пивом. Но она не взяла ее. Она накрыла ладонью тень своей руки. Он подтолкнул к ней еще одну. Но она убрала руки со стола.

Майор достал папиросу и закурил.

— Да, — сказал он, — вы не участвовали в пивных чемпионатах. Ни фига вы нигде не участвовали.

Она откинулась на спинку стула.

— Это кто? — спросила она. Лицо ее было в тени.

— Ты кто? — спросил майора Женька.

— Я с утра здесь сижу, — ответил майор. — С позавчерашнего.

Столбик пепла сломался на его папиросе. Она уже потухла.

Но он не замечал.

Старуха уборщица прошла мимо с кружками в растопыренных пальцах. Кружки стучали коротко и пусто в ответ ее ходьбе и старости.

— Я держатель небольшого провинциального кладбища, Виталик, — сказал майор. — Те, которые там, уже не знают ни слова по-русски. И на любом другом узбекском тоже не знают. Так-то, Виталик.

— Я не Виталик, — сказал Женька.

— А это неважно, Виталик.

К столу подошла убирающая кружки старуха. Она занялась своей работой. Но майор взял ее руки в свои.

— Чем пиво отличается от лекарства, мама?

— Ты хотя и закусывай.

— Здесь не клуб любителей пищи, мама.

— А ты закусывай. — Старуха высвободила руки.

— А я ведь был лысым, мама, — сказал майор без улыбки. — Я месяц назад еще был лысым. И мой папа был лысый. И раньше мой дедушка был лысый. Моя мама наверняка была лысой, — сказал майор. — Месяц назад и я был лысый, мама… Зачем же ты ходишь в пальто, мама?

— Мерзну. Остарела я.

— Чем пиво отличается от лекарства, мама?

— Что я знаю: тёмно да рассвело. Уборщица я.

Старуха собрала кружки и унесла их.

Майор чиркнул спичкой и прикурил. Он глядел на остывающий в окнах свет. И глаза его пустовали.

Он отмолчал срок одной папиросы. Беломорина потухла, и майор сказал:

— Жалко жить, Виталик.

А за окном сумерки сочиняли вечер. С лестницы тянуло сквозняком. И ниоткуда не шло тепло.

Девушка подожгла в тарелке бумагу и окурки. Ее ладонь над огнем пропускала свет, Женька видел.

В зале зажгли лампы. Майор пошел к стойке за пивом.

— Лекарство сначала выписываешь, а потом пьешь. А пиво — наоборот, — сказала девушка, — вся разница.

— Что пиво, что лекарство — разницы нет, — сказал Женька. — Кем живется?

— Дворничихой живется. — Она отпила из поставленной Женькой кружки.

— Но внутри-то ты не с метлой.

Она пожала плечами.

— Ты сам-то что такой?

— Нормальный.

— Ага, нормальный. Говори.

— Теперь нормальный.

— А прежде?

— Три месяца назад я своими руками отдал человека, с которым было хорошо. Теперь — нормальный.

— Ага, все нормально!.. Жрем — нормально. Пьем — нормально. Любим и не спим — нормально. Спим и не любим — тоже нормально! Дождь — нормально. Снег — нормально.

— Ну, до снега еще далеко… — сказал Женька.

Майор принес пиво. И они стали пить его.

Старуха унесла пустые кружки. А они пили пиво и молчали. В тарелке лежали сотлевшие в пепел папиросы. Напротив Женьки сидела девушка. Лежали справа руки майора.

А за окном был город. В город входил вечер. Вечер без заката. Закат не любит родиться в дождь.

— А можно уйти к человеку, если у нее ляжки свежее? — спросила девушка.

— Можно, — ответил Женька. — Почему нельзя. Мы пойдем сегодня к тебе? — спросил он, встретив ее глаза.

— Сегодня мы обязательно пойдем ко мне, — ответила она. — А ты не дерьмо.

— Ну, до дерьма мне еще жить и жить.

Майор прикурил папиросу от папиросы, но тут же раздавил ее в тарелке.

— Виталик, — сказал он. — Позвони по телефону. Мужик подойдет — повесишь трубку. Или скажешь что-нибудь такое… Если не мужик, скажешь: «Мол, привет от семимесячного». Она поймет. Я ведь родился семимесячным дауном, но мне повезло — в роддоме меня подменили. Позвони, Виталик.