Чтение онлайн

– Ну и дальше что?

– А я знаю, где она-а, пошли-и, – проговорил незнакомец и, раскачиваясь из стороны в сторону, словно стрелка метронома, побрёл к желтевшим за деревьями пятиэтажкам.

– Похож на бесноватого, – сказал шеф. – Посмотрим.

Наш проводник что-то причитал и улыбался. Но, пройдя метров двадцать, устало сел на край заросшей, давно не видевшей ремонта песочницы.

– Близко не подходим! – предупредил командир.

– Купим мы, бабушка, себе кисоньку, купим мы, бабушка, себе кисоньку, – бормотал провожатый, глядя куда-то мимо. – А кисонька – «мяу-мяу!».

– Ну, где твоё подземелье? – перебил его Маклаков.

– А уточка – «та-та-та-та», а курочка по зёрнышку… Я зна-аю где, там вода-а, голубая вода-а! – Незнакомец похлопал несколько раз по металлической ножке «грибка» и повторил: – Там вода-а!

– Подземелье где?

Этот ненормальный испортил настроение окончательно. Казалось, что он тоже был подослан к нам подземными духами, окрасившими Костикову серьгу. Досадливо плюнув в сторону, Маклаков процедил:

– За мной!

Мы развернулись, и завывания – «вода-а, там голубая вода-а!» – вскоре проглотил городской шум.

Удивительно, но в юношестве всё воспринимается совсем не так, как есть. Трудно разобраться, где причина, а где следствие, кто на самом деле является источником плохого настроения, а кто просто попадается под горячую руку, очутившись в центре события случайно.

Спустя всего несколько дней я увидел на Костике его любимую серьгу, она снова была такой же матовосеребристой, как и прежде.

– Я её тогда в карман сунул, – объяснил он. – Нашёл Вовка дурака – выбрасывать. Ну, она полежала в кармане немного и побелела, даже не чистил.

Оказалось, что серебро темнеет из-за сероводорода, такой же эффект может быть, если принять сероводородную ванну в санатории и не снять при этом серебряных украшений. Но как быстро появляется окись, так же быстро затем она и сходит. Ни при чём здесь отрицательные энергии, проклятия и тайные болезни, а изменение цвета серебряных изделий при высоком содержании в атмосфере сероводорода вызвано простой химической реакцией.

Вечером мне позвонил Задикян и предложил на следующий день поехать к профессору Колбукову. Мы встретились с Артёмом Аршаковичем на площади Никитские Ворота.

– Ты только Маклакову не говори! – предупредил он. – Вовчик его ненавидит. Да и Оресту не говори, что ты с Вовчиком.

– Почему? – удивился я.

– Ну, не знаю. Профессор считает Маклакова фармазоном [31] . Говорит, вместо того чтобы научной работой заниматься, тот только на телевидении выступает и сказки рассказывает.

Странные взаимоотношения царили в мире подземных профессионалов: все между собой были знакомы, все занимались, как мне казалось, одним делом – подземными исследованиями, но при этом что-то скрывали друг от друга, подсмеивались, одному нельзя было говорить то, другому это.

Мы вышли из тени громады ТАСС и побрели по узенькому тротуару. Откуда-то доносилось женское пение, звучало пианино. Но всё это было не вместе, а сливалось в какофонию, словно звуковые дорожки разъезжалась между собой, то отставая, то догоняя друг друга.

– Голос города! – обвёл рукой улицу Артём.

Где-то захохотал тромбон. Резкий и чистый звук, почти как голос тифона метропоезда, прокатился между домами и упорхнул за ржавые низкие крыши.

– Студенты к экзаменам готовятся!

– Какие студенты?

– Консерваторские!

Зажатая потрепанными домиками улица уходила вниз, шагать было легко, а если посмотреть чуть выше припаркованных машин, то можно было представить, будто летишь прямо к древнему и загадочному кремлёвскому шпилю, в прохладу каменных стен и вековой пыли с запахом голубиного помета. Но что-то смущало меня в моих же собственных мыслях. Я попытался ещё раз воспроизвести эту ассоциацию и понял: голуби! Слишком уж не вязались Кремль и голуби. Мне вдруг показалось, что на кремлёвских чердаках и в самих башенных шпилях должно быть как-то по-особенному, не так как на чердаках обычных домов.

– Артём, а в Кремле голуби живут? – поглядел я на Задикяна.

– Да нет, вряд ли. Пожалуй, голубей там нет. Там же орнитологический отдел с хищными птицами, вот те и распугивают голубей!

– А чем голуби вредны?

– Купола пачкают, памятники всякие. Насколько я знаю, в основном в Кремле ворон распугивают, ну и голубей заодно! Попробуй-ка на «Иван Великий» слазать, купол помыть! А Кремль – музей, непорядок, если такая красота грязной будет! У меня был один знакомый, в Кремле работал, в звёздах лампочки менял, ну и бывало, что помогал – мыл их, подшипники смазывал, звёзды же вертятся. Вот перед праздниками – Седьмого ноября, Первого мая – они за месяц начинали готовиться. Представляешь, работа какая интересная?

«День Седьмого ноября – красный день календаря», – вспомнился мне детский стишок.

– Артём, а что седьмого ноября праздновали?

Тот взглянул с удивлением:

– Как что? Великую Октябрьскую революцию! Знаешь, какой праздник был? У-у-у! Демонстрации, гуляния!

– А почему тогда не в октябре, а в ноябре?

– У нас же два Новых года – новый и старый, вот в восемнадцатом году Ленин подписал декрет о переходе на западноевропейский календарь, и всё как бы сдвинулось на тринадцать дней. Поэтому революция произошла в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое октября, а праздновать ее стали седьмого ноября, по новому стилю то есть.

– А зачем была нужна вся эта путаница?

– Это как раз наоборот, чтобы путаницы было поменьше, вся Европа в то время уже жила по такому стилю, а мы ещё по церковному, вот Ленин и принял решение, чтобы мы тоже начинали жить по-человечьи, правда, по-человечьи не сразу зажить получилось.

Мы нырнули в подземный переход, а вышли возле ступеней, поднимавшихся к Ленинской библиотеке. По ним важно расхаживали голуби, такие же серые и пыльные, как и сами ступени.

– Тут когда библиотеку строили, Стеллецкий подземную лесенку нашёл, знаешь? – хитро прищурился Артём. – Вот эту местность от Моховой до Староваганьковского переулка, который за библиотекой, в XVII веке первый Романов, Михаил Фёдорович, подарил своему слуге Василию Стрешневу. Ну а тот был такой карьерист – ужас, он потом стал приказом золотого дела даже заведовать. И этот Стрешнев построил тут дом. А чего – хорошо, и Кремль рядом! Но жить тут – не жил, ездил много по государственным делам. Дом у него этот сгорел, ну и почему-то его так и не восстановили, не знаю почему. Детей у него тоже не было, и когда Стрешнев помер, то пустырь с развалинами опять перешёл в государственную казну. Алексей Михайлович, это сын Михаила Фёдоровича, отдал эту землю своему зятю, Нарышкину. Кирилл Нарышкин тут опять застроил всё, вот его дом простоял уже почти сто пятьдесят лет, но потом тоже сгорел в Наполеоновском пожаре. Затем пожарище купила генеральша Софья Свечина, ничего тут не делала, не строила и довольно выгодно продала пустырь государству. Тогда тут уже Горное правление разместили. Ну а потом правление выселили и передали здания архиву иностранных дел. Это уже было во второй половине XIX века. Ну и Стеллецкий считал, что всё тут на старых фундаментах построено, стал раскопки проводить и нашёл засыпанную винтовую лестницу под землю.

Солнце припекало, мы остановились у светофора на переходе, глядя на убегающую вправо улицу:

– Здесь, по современной Фрунзе, вернее, это она раньше была Фрунзе, теперь-то Знаменка опять, по версии Стеллецкого и Забелина Ивана Егоровича, могла проходить граница грозненского Опричного двора! Место его нахождения до сих пор не ясно, потеряли! – сокрушенно тряхнул головой Артём. – Дело в том, что есть такой документ, доношение одного немца-опричника, там говорится, что двор был огорожен каменной стеной. Так вот Стеллецкий уверял, что ограда архива Министерства иностранных дел и есть та стена.