Чтение онлайн

взял архиерейским басом Василий Коршунов: голос у него такой, что потолок приподнимает. Наскучили ему всякие разговоры. До этого он только мрачно сопел, ни слова не вымолвил.

Иван рассеянно слушал стариков, поглядывая на Настю. Легким хмелем туманилась голова от усталости, от монотонного гудения голосов, от встречи с ее скорбными глазами. И вспоминались те предвоенные весны, когда он пахал в Потрусове и познакомился с ней, но пересек дорогу Егор Коршунов, с которым они были погодками.

— Василий Капитонович, от Егора есть что-нибудь? — спросил мельника.

— Ни одного письма не было. Ушел на фронт и точно в воду канул, — Коршунов опрокинул стопку, тяжело облокотился на столешницу, обсасывая плавник окуня. — Нету моего Егора. Нет! — повторил убежденно и скрипнул зубами. — Давно получили извещение, что пропал без вести. Сгинул в чужом краю.

Мельник снова опустил кудлатую голову, задумчиво перекатывая по столешнице хлебный катыш. Воспоминание о сыне сегодня особенно разбередило Василия Капитоновича: ведь дружками были Егор с Иваном. Ваньке повезло. Гуляй теперь, сколько душа примет! Вот как она, судьба-то, распределяет.

Серега Карпухин сидел наискосок от Ивана, по другую сторону стола. Самогонку и пиво глушил наравне со стариками. И председатель и бригадир словно забыли о нем. Работать, так в каждую дыру тычут. Всю посевную пыль глотал на сеялке.

Давно не видел Серега улыбки на лице матери, а сегодня она, помолодевшая, оживленная, то исчезала на кухне, то появлялась снова и всех потчевала, как своих домашних гостей. Мать часто была стряпухой на колхозных праздниках.

— Кашу! Кашу тащить из печи пора! — объявила она и перекинула через брус переборки веревку, подала ее по рукам вдоль стола.

Застонала изба. Раскачиваясь в едином ритме, все тянули веревку и пели «Дубинушку».

— Взяли-и! Еще раз! Подернем, потянем! — визгливо подбадривал Федя Тарантин.

— Сама-а идет! Сама-а идет! Пошла-а-а! — старались перекричать бабы.

Каша была ячневая, крутая, с душистым льняным маслом, янтарным озерком покоилось оно в середине чашки. Ничего не могло быть вкусней и сытней такой каши. Серега полдня бродил по реке с бреднем, продрог и сейчас, после выпивки и горячей еды, размяк. Как будто сквозь туманную пелену смотрел он на Катерину Назарову, ее лицо почему-то было ближе всех к нему. Она то и дело хохотала, заразительно блестя зубами и запрокидывая голову, точно ее оттягивал тяжелый пучок черных волос. И веточка черемухи подрагивала на груди, заткнутая в плетеные тесемочки, которые на вороте блузки вместо пуговиц.

Колька Сизов развернул мехи хромки, рявкнули басы-голоса. Из-за гармони только нос торчит, а, поди ты, незаменимый гармонист нынче. Неважнецки играет, сбивчиво, да была бы музыка: без гармони какое гуляние? Вот Игнат Огурцов — тот играл! Как почнет сыпать, ноги сами ходу просят. Таких бы людей и на фронт не надо брать, оставляли бы для настроения.

Выпорхнула из-за стола Катерина, раскинув руки, прострочила мелкой дробью по кругу. С озорным, задорным вызовом пропела:

Потащила Ивана за рукав гимнастерки. Он было начал отнекиваться, но тут закричали:

— А ну, дробани, Ваня!

— Не подкачай!

Ширкнул Иван пальцами по ремню, оправляя гимнастерку, лихо ударил по половицам солдатскими сапогами. И пошел, и пошел — только медали побрякивают. Катерину не вдруг перепляшешь, так и напирает на него, подбадривая себя частушкой.

Пот Ивана пронял, то и дело откидывает со лба светло-русые сыпучие волосы. Люська Ступнева выручила его: подлетела к Катерине бочком-бочком, вроде как заслонила Ивана.

призналась она. И тут заревела навзрыд Антонина Соборнова. Оборвалось веселье. Старик Соборнов, длиннобородый, как патриарх, распрямился, строго насупил кустистые брови.

— Антонида! — пристукнул костлявым кулаком по столу. — Не порти праздника людям!

Она с отчаянием глянула на свекра, скомкала к губам красную косынку и вышла из избы. Серега поднялся вслед за ней, тошно ему стало. Едва спустился с лестницы, все зыбилось, качалось перед глазами. Навалился на огород, чувствуя, как начинает сжимать и мутить в груди.

— Сережа, золотой мой, худо, что ли? — подошла к нему бригадир. — Эко, как крутит тебя! Все празднешное выкатает настежь. Пошли, домой отведу.

— Нет, тетка Наталья, не хочу домой, — вытирая слезы, скрипел зубами Серега. — Плясать хочу!

Упрямо побрел обратно в избу. Наталья Леонидовна остановила:

— Полно-ко в избу-то ходить, давай мы с тобой здесь спляшем! — Серега вяло притопывал по свежей мураве, ноги подсекались, все запинался за березовый корень. Откуда-то взялась Катерина, увертливо заприплясывала перед ним. От блузки ее черемухой пахло. Потом они вдвоем с Натальей Леонидовной повели его домой.

Очнулся у себя в горнице. Все запамятовал, помнилось только, что Катерина успокаивала его, как маленького:

— Ложись-ка бай-бай.

И лицо ее отдалилось, стерлось, подобно акварельному рисунку, размытому водой. Как будто во сне привиделось.

На смену взрослым в избу, гомоня, устремились ребятишки. Вот уж для кого желанный праздник! Стряпухи, теплея взглядами, любовались на самых дорогих гостей, ласково угощали:

— Кушайте, кушайте, милушки. Еще кисель овсяный будет.

Ребят волновал уже сам запах съестного, наполнявший избу. Это был, может быть, единственный день в году, когда они наедались досыта.

Гуляние продолжалось на улице. Колька Сизов умаялся с гармонью, ерзал на лавке, как на угольях. Иван, привалившись к березе, смотрел на пляску. Подошла Настя.

— Здравствуй, Ваня!

— Здравствуй, Настя!

— Смотрю на тебя и вспоминаю, как вы с Егором пахали у нас в Потру сове. Хорошее было время.

— Я тоже часто вспоминал.

— Жаль, вы на фронт не попали вместе.

Казалось невероятным, что она стоит рядом, машинально перебирая пальцами кисти шелкового платка.

— Теперь какое веселье? — Тонкие Настины брови укоризненно изломились, нервно дрогнули краешки губ. Вздохнула и с медлительной осторожностью, потупившись, пошла к дому.

Иван отошел от круга. Смятенные и горькие мысли, изнурившие прежде, вернулись к нему, начали разъедать старое, затянутое временем. Чтобы остаться наедине, он спустился гуменником к Портомоям.

Прохладные сумерки окутали реку. За поскотинной изгородью привольно фыркали лошади. Так знакомо, так привычно было шагать береговой тропинкой, что Ивану казалось, будто ходил он по ней и вчера и позавчера, будто и не уводила его далеко и надолго война. Около омута остановился. Дремотно шелестела листва. Густой черемуховый запах стекал с кручи. Полная луна всходила над сосновой гривой. Река звонко перекатывалась по камням, точно серебряные слитки текли в ненасытную глубь Шумилихи. Когда-то на спор с Егоркой переплывал он омут и чуть не захлебнулся.