Чтение онлайн

В руках у Василия Капитоновича можжевеловая крепость, пальцы клешнятые. «Такими только щук и хватать», — подумалось Ивану.

— Ушла? — спросил он.

— Нет. Угомонил.

Странная у него манера: разговаривает, а глаза все в сторонку, изредка нехотя взглянет на собеседника и нахмурится, будто резь какая мешает ему. Скрытный, бирюковатый. Наверно, мельница сделала его таким и горе — единственного сына потерял. Можно понять.

Старики, покряхтывая, начали подниматься с бревен. Василий Капитонович с наслаждением тяпнул топором по сосновой чурке и пошел к плотине. Походка упрямая, медвежья, ступает носками внутрь, словно в гору взбирается или налегает на что-то невидимое. Должно быть, тяжело грехи-то носить.

Отцвела черемуха, пожаловало красное лето. Земля жадно набирала тепло, не успевая остывать короткими светлыми ночами; по высокому небу лениво кочевали табунки легких, как туман, облаков; коровам не было спасения от овода, паслись по лесам и рано прибегали, задрав хвосты, в деревню.

«Грозовое будет лето», — говорили старики, поглядывая к Ильинскому, на дождевую сторону. И верно, поднялась оттуда синяя, с дымчатыми курчинками по краю туча, пригнула ураганным ветром деревья, загрохотала, зашумела ливнем так, что вода в Песоме взмутилась. Гроза полдня не отходила от деревни, только к вечеру скатилась за реку, и долго еще громыхало над сосновыми гривами, сеялся подсвеченный крутой радугой дождь.

В одну неделю налилась густой зеленью рожь, зацвели и поманцли медвяным запахом пчел клевера, буйно закустился конский щавель, и травы поспели, окутались фиолетовой пыльцой.

За два-три дня до сенокоса по деревне то тут, то там тюкают молотки: косы клеплют. Всех от мала до велика охватывает знакомое волнение. Оно достигает предела в тот день, когда собираются ехать в луга.

Осип Репей запрягает Карьку и подъезжает к звонку. Бригадир ударяет шкворнем в рельс, который висит на березе. В андрец [3] складывают косы, грабли, вилы, носилки, чурбак с «бабкой». Мальчишки бегают из дома в дом, выполняя последние поручения, бабы суетятся вокруг подводы. У Натальи Корепановой бригадирские заботы.

— Сколько носилок-то взяли? Двое. Мало. Евстолья, захвати носилки! — кричит она.

— У меня треснутые, — ответила Евстолья.

— Ивановна, у тебя, кажись, были? Выручи.

— Ленька, беги к дедушке, скажи, вилы четырехрогие с долгим чёрнем тетя Наташа просит.

Наконец все уложено. Осип убирает в карман табакерку и понукает лошадь. Он едет в объезд по мокрушской дороге, а бабы налегке, только с узелками, идут через мельницу: там лавы. Деревня пустеет, остаются старухи да ребятишки…

Начали с большой пожни. Первой повела покосево Варвара Карпухина — в косьбе никому она не уступит, за день по двадцать пять соток смахивала. Откуда в ней эта неутомимость? Вряд ли кто в Шумилине живет труднее Карпухиных, и на работу Варвара выходит впроголодь. Дома бабка Аграфена с ребятишками, да отцу неможется уж который месяц, о них все забота. Поиссушила ее война: каждая жилка на руках проступает, темное от загара лицо заострилось, голубые глаза поразмыло горючей слезой. На двоих братьев получила похоронки, муж воюет. Стала пугаться, когда почтальон приворачивал к дому.

Со стороны посмотреть, косит Варвара легко, взмахивает часто, и коса будто бы сама подхлестывает траву. Иван едва поспевал за ней, в боку покалывало. Отстанешь — засмеют бабы, они идут позади косой шеренгой. И Настя среди них. Вон пестрит ее синее, белыми цветами платье.

Пожалуй, никакую другую работу не любит так русский человек, как сенокос. Она и под стать его характеру — удалая, размашистая. И не может он косить вполсилы, с прохладцей. Только когда уж усталость валит с ног, признается: «Все! Умотался». Но это ненадолго, потому что земля чудом возвращает ему силы, исцеляет, как в былинах.

«Ж-жих… ж-жих… ж-жих…» — умирают травы. «Дзинь-дзинь-дзинь», — вызванивают косы. У каждого косца на поясе плетеные берестяные «ножны» для бруска или лопатки — Осиповы изделия.

Сам Осип не косит. Распряг Карьку и разбивает длинной палкой покосева. «Молодцы бабы», — думает он, наблюдая слаженную артельную работу: миру все под силу.

Катерина Назарова взвизгнула, бросила косу. Думали, на змею наткнулась.

— Ой, пчелы! — замахала руками.

— Ну, чего ты, чертова кукла, людей удивляешь? — ругнул ее Осип. — Полевые пчелы смирные, не тронут.

Не спеша откинул голыми руками мох и достал соты.

— Танька, на-ка медку, — позвал дочку бригадира, помогавшую ему разбивать траву.

Танька бабочкой перепорхнула через валки, осторожно взяла соты, как дорогой подарок: нечасто достается сладкое.

Если у кого притупилась коса — не беда. Под старой ветлой стоит у Осипа чурбак. Иногда он присаживается к нему, ритмично тюкает молотком по «бабке»: звуки получаются чистые, ненадоедливые.

— Осип Фомич, пить хочется, — просят бабы.

— Сичас, малины вы мои, поухаживаю. — Приносит с реки ведро воды, ласково потчует: — Пейте, славницы мои! Пейте.

Иной раз находит на него такая душевность. В сущности, он добрейший человек, любит потрафить людям. Это только с виду колючий и сердитый.

Бабы по очереди берут кружку, пьют жадными глотками. Пот росяными капельками покрывает лица. Умаялись. Но самый ответственный момент впереди, когда сено высохнет. Тут уж не зевай: какая-нибудь гулевая тучка и покрапает-то минут пять, а испортит все дело. Ветер ли подул, гром ли грянул вдалеке, все равно наступает горячка. Сено таскают охапками, носилками, вилами, с торопливой притруской, почти бегом. Ладони горят, шею щиплет. Сено в волосах, сено першит в носу, набивается под рубашку, липнет к потному телу. И всюду его запах.

Воздух в это время над лугами душистый, бередливый. Бабы от него становятся веселыми: во время перекура то песню запоют, то засмеются, и начинает одолевать их девчоночья игривость.

Приехал как-то на покос председатель. Не успел с тарантаса сойти, а они облепили его как мухи, да в копну: валять в сене. Суматошный визг, крик. Повалили и Ивана, и Серегу Карпухина, и даже Осипа. Забросали кучу малу охапками сена. Мужикам того и надо — тискают баб.

Серега не растерялся, ухватил Катерину Назарову под мышки. Она не отталкивала, лишь рыбиной билась, задыхаясь от щекотки. Когда поднялись, стряхивая с себя сено, Катерина встретилась взглядом с Серегой, по лицу ее жарко полыхнул румянец. Серега отвел глаза. Она оставалась для него непонятной, влекла к себе, но и сдерживала, насмешливо лукавя, как бы забавляясь Серегиным смятением.

Раз в обед ушли бабы в деревню доить коров. На лугу остались Осип с Иваном да Катерина: нет у нее домашних дел. Лежит себе в холодке под стогом, прикрыв платком лоб и глаза, томится от скуки.

Осип толковал, мусоля деснами луковые перья:

— Я человек обчественный, Ванюха. Всю жись для людей стараюсь… Сам посуди, деток у нас со старухой нет, вот и тянет к людям. Я и в колхоз вступил без запиночки, с батькой твоим начинали дело. Такого председателя больше не будет, истинная честь. Правильный был, партейный. Название колхозу «Красный восход» — это он придумал. Помню, советовался со мной: одобряешь, Осип Фомич? Я одобрил.