Чтение онлайн

Не одну корову довелось держать ей на своем веку, и с каждой расставалась со слезами: так свыкались друг с другом. В эти последние дни особенно холила Басенку, разговаривала с ней, извинялась, как будто предала ее.

— Ничего, Васена, я ведь тебя на добрые руки отдаю, тебе не хуже будет у Нюрки-то, — оправдывалась она, почесывая корове шею. — Там больше коров-то, чем у нас. Може, када пойду в магазин, погляжу на тебя издальки, а уж подзывать не стану, чтобы нам с тобой без лишнего расстройства. Жалко мне тебя, красавица моя.

И уже заранее у Варвары Яковлевны напрашивались слезы, а Басенка, не ведая о том, довольно отдувалась, шевеля ноздрями, при этом в горле у нее что-то перекатывалось и взбулькивало. Как же расстаться? Все-таки живая душа в доме. Почему-то не давали покоя деньги, преждевременно полученные от Огурцовых, как будто добытые неправедным путем.

Помаялась день-другой, повертела под головой подушку да в одно благословенное утро завязала покрепче в платок задаток и отправилась береговой дорогой в Новоселки. Отказала Нюрке с Игнатом, как вернула им деньги, так будто бы камень с шеи сбросила: вприбежку пустилась обратно лугами да перелесками, так свободно стало на сердце. А увидела у крыльца свою Васену, дожидавшуюся дойки, обняла ее, ткнулась губами в ее морду, приговаривая:

— Не отдам я тебя, не отдам, моя золотая! Эко, чего надумала непутевая твоя хозяйка!

В тот же день вышла косить на свою всегдашнюю пожню у Чижовского оврага. Не было в ней прежней силы — поистратилась, но сноровка осталась, и коса в смуглых жилистых руках была еще проворна. Не привыкла надеяться на кого-то.

Покосево за покосевом волнами сбегают к оврагу; дух-, мяно пахнет сомлевшими под зноем травами; басовитой струной гудят потревоженные шмели. Солнце сходит к лесу, жара спадает. Хорошо, покойно на душе, оттого что взялась за обычное дело.

Из-за, верхотинки, оставляя хвост пыли, вымахнул мотоцикл. Угадала сына, и совсем радость толкнулась в сердце. Он тоже заметил ее, свернул с доррги. Пропылился, так, что только зубы сверкают, брови будто мукой присыпаны. Уматывается за день-то.

— Ты чего это? Корову продавать, а ударяешься на покосе? — спросил он.

— Передумала я, Сережа, сходила к Нюрке и деньги ей отнесла.

— Зря. Брала бы у нас молока-то, — не одобрил ее решения сын.

— Скоро приедет Верушка, потом Леша с женой, чем их потчевать стану? Сена-то накошу помаленьку, вишь, не хуже молодой намахала, — похвалилась она.

— У тебя одна коса-то? Дай-ка, я пройдусь.

— Полно, наших дел не переделаешь. Ты и со своей работой замотался, глаза все красные — не высыпаешься, и похудел шибко. Так-то ведь тоже не годится, — заботливо говорила она. — Ты бы хоть выходной день попросил, хоть бы разок в чистой одеже походил.

— Все некогда: то одно, то другое. Сейчас силосуем в Ильинском.

Не послушал ее. Наострил косу, приплюнул на ладони и принялся водить широким полукругом. Варвара Яковлевна, сидя на валке скошенной травы, любовалась сыном. Уж то ли не устал, а старается помочь; вот и на колхозной работе шибко исполнительный, не бережет себя. Да что говорить, сама такая: все бы куда-то торопилась, все бы искала дела. Сидишь вот так, да руки не заняты — и не по себе.

Недолго отдыхала. Сломила осиновую палку, стала разбивать покосева.

— Я тут всяко кумекала, — говорила она сыну. — Пусть бы Леонидовна шла ко мне жить или я к ней, а вы бы своей семьей остались.

— Ведь не уживетесь. Теща не зря в председателях была, привыкла хозяйничать.

— Пусть большичает, лишь бы вам-то было хорошо, — соглашалась Варвара Яковлевна.

— Ерофеев как-то намекнул насчет Ильинского, я отказался.

— Знамо, здесь два дома имеем. Только как-то бестолково получилось: в одном — густо, в другом — пусто.

Вечные материнские заботы. Этот хоть на виду живет, а Алексей что-то с месяц письма не шлет: не случилось ли чего? Все-таки военная служба. Может, куда-то перевели, их ведь, военных-то, гоняют с места на место. Разные думы изводят.

Последний автобус пропылил по шоссейке, даже застлало низкое солнце. В деревне требовательно затрубили коровы, Васена тоже призывала свою хозяйку. Пора было домой.

Сын устрекотал на мотоцикле, только осталось над тропинкой сизое курево, долго не таявшее при безветрии. Варвара Яковлевна поспешила за ним мелким шажком, радуясь успешному сенокосному почину. И в довершение всему на пороге крыльца, сунутое в дверную щель, ее ждало письмо от дочери. Верушка писала, что скоро приедет на каникулы. «И славно вдвоем-то нам будет, — думала Варвара Яковлевна. — Эта у меня самая ласковая, приедет — сердце погреет, все равно что солнышко среди серых дней проглянет».

Она сидела на лавочке, перечитывала письмо, когда подбежали к ней и прилепились к коленкам внучата. Ванюшке-то всего второй годок, а везде старается не отстать от брата, любит играть с ним, и приходится старшему таскать его за руку по деревне.

— Баушка, от кого письмо? — спросил Павлик.

— От тети Веры. Скоро приедет, привезет вам гостинцев.

— И мне тозе? — засиял голубенькими глазенками Ванюшка.

— Тебе-то обязательно — ты у нас самый маленький. — Варвара Яковлевна поприглаживала колонковой мягкости волосенки малыша, взяла его на руки — как же не потетешкать такого бутуза! — А сопельки-то чего распустил, а? Да не надо кулаком-то размазывать, дай-ка вытру.

— Баушка, мы хотели шалаш построить под черемухой, а там гнездо какой-то птички, — доложил Павлик. — Мы не стали ей мешать.

— И хорошо, пусть она птенчиков выведет.

— Мы в длугом месте салас постлоим, — добавил Ванюшка.

— Ах ты, строитель!

— Ваушка, а волк Лапку утащил вот в это окошечко?

— В это.

— Он ее перехитрил собачьим голосом?

И Варвара Яковлевна в который раз рассказывала, как стукнула волка припориной, как тот все-таки выманил и утащил Лапку в лес. Внучата слушали с переживанием. Поплотней прижимались к ней. Бабушка.

— Полноте-ка вам проволков-то! Ступайте лучше в палисадник, пощиплите красной смородины, а я пока коровку подою: попьете парного молочка — мое-то вкусное.

— У папы есть лузье. Бах! — храбрился Ванюшка, возбужденно тараща глазенки. — Папа волка не боится.

Вот прибегут на минутку, пощебечут — и то утешение. Поднялась в избу, положила письмо дочери на комод (еще не раз перечитает его) и задержалась перед зеркалом. Как бы не веря отражению, потрогала седеющие волосы: не густо осталось, все возьмешь в одну горсть. Глаза полиняли, мочки ушей одрябли и вытянулись под весом сережек. Лицо еще больше потемнело и усохло. Никогда не была красавицей, а молодой была давным-давно, в какой-то неправдоподобной дали. Бабушка.

Свободный день наконец выдался, и Сергей решил посвятить его сыну, потому что все некогда было заняться с ним. А ведь парнишке скучно среди старух, его тянет к мужским занятиям. Если трактор стоит у крыльца, так он торчит в кабине, дергает рычаги. Давно обещал ему сходить с ним на речку, и настал день, когда можно было исполнить обещанное.

Павлик спал самым сладким сном. Рука отца потормошила его и приподняла одеяло, пустив под него утренний холодок. Он очнулся, бессмысленно потаращил глаза и опять воткнулся головой в подушку, но глуховатый голос отца добыл его из той сонной глубины: