Чтение онлайн

Аэроплан Попова уходил в небо – все выше и выше.

Духовой оркестр, разместившийся на большой трибуне, грянул русский государственный гимн. Офицеры и генералы взяли под козырек. Штатские обнажили головы. Дамы замахали зонтиками.

«Это была самая торжественная минута! – отмечал на следующий день репортер «Петербургского листка». – Русский авиатор побеждает воздушную стихию».

Взволнованно писал об этом моменте Иларион Кривенко:

«В ушах еще гремят победные фанфары... Он полетел последним, когда время состязаний кончилось, когда самый чудесный полет в мире не мог дать ему ни „официальной” славы, ни приза. Летел он потому, что вся публика, толпившаяся на трибунах, за решеткой и за забором, ждала взлета своего русского летуна. Ждала, несмотря на поздний час, на усталость и на пессимистические предсказания „знатоков”. Свой, русский, не иностранец, он поднялся высоко над лесом и, плавно рассекая воздух, несся над толпой, неистовствовавшей от восторга».

Попов описывал один круг за другим, время от времени делая крутые виражи.

Ипподром бушевал. Энтузиазм публики превзошел все ранее виденное.

Вдруг раздался шум мотора, и откуда ни возьмись наперерез Попову – Эдмонд на своем «Фармане». Он пересек скаковое поле, сделал вираж и эффектно приземлился в самом центре, в свою очередь сорвав аплодисменты.

Разумеется, посыпались недоуменные вопросы:

– Где он был? Куда летал и зачем? И почему так долго?

А произошло с лихим французом вот что.

Направившись к островам, Эдмонд вскоре заметил, что у его аэроплана лопнул трос рулевого управления и что руль плохо ему повинуется. Ничего другого не оставалось, как немедленно спуститься. Эдмонд направил аппарат к первой попавшейся ему на глаза открытой площадке и приземлился, едва не угодив в канаву. Его тут же окружила толпа любопытных.

С большим интересом осматривали они странную птицу и того, кто вылез из нее. Пытались выяснить у летуна, не нуждается ли он в их помощи, но тот ни слова не понимал по-русски, как и они по-французски. Жесты и дружелюбные улыбки, однако, достаточно красноречиво свидетельствовали о самых добрых намерениях этих людей и готовности сделать все, о чем мог бы попросить их чужестранец, упавший с неба. Кое-как Эдмонд сумел растолковать им, чтобы они вызвали с ипподрома механиков. Два молодых человека бегом бросились туда.

Эдмонд закурил папиросу и стал ждать. Жестами он старался объяснить, где у него случилась поломка, разрешил наиболее любопытным не только осмотреть аэроплан вблизи, но и потрогать его.

Окружившие пилота люди (по-видимому, это были крестьяне) покачивали головами:

– Подумать только, тяжелей коровы, а летает! И как это его воздух держит? Ну и времена настали. Человек-то, глянь, с птицей надумал сравняться.

Вскоре вслед за двумя посланцами появились механики. Они тут же взялись за дело.

– Очень нежелательно было бы разбирать аэроплан, – сказал им Эдмонд. – Попробуйте сделать все, что нужно, на месте. Мне хочется вернуться на ипподром по воздуху, а не по земле.

И Эдмонд пошел подыскивать площадку, с которой можно было бы взлететь. Кочки, канавы, рытвины... Утешительного было мало. Но француз отличался настойчивостью, да и риска не боялся. Когда он был автомобильным гонщиком, ему приходилось рисковать постоянно.

Вернувшись к аэроплану, Эдмонд сказал механикам:

– Что будет, то будет. Попытаюсь взлететь. Чините, друзья, аппарат, да поскорее. Моя отлучка с аэродрома и так слишком затянулась.

Как Эдмонду удалось взлететь среди кочек и рытвин, никто не мог объяснить. Надо думать, это потребовало от пилота немалого умения и твердости характера. К «стартовой черте» его аэроплан бережно принесли на своих руках крестьяне, чем привели француза в восторг.

Аплодисменты, которыми публика встретила возвращение Эдмонда из «таинственного» вояжа, были вполне заслуженными.

А Попов продолжал свой полет, и внимание зрителей с Эдмонда снова переключилось на него.

Аэроплан русского авиатора описал четырнадцать кругов, пролетев двадцать пять верст, и продержался в воздухе двадцать пять минут пятьдесят девять секунд.

Когда «Райт» спустился за сараями, к нему устремились члены жюри, офицеры-воздухоплаватели, друзья Николая Евграфовича. Они наперебой поздравляли его с победой, а потом под аккомпанемент громовой овации зрителей подхватили на руки и стали качать.

– Русскому летуну, покорителю воздуха – слава!

И мощное троекратное «Слава, слава, слава!» прокатилось по ипподрому из конца в конец, пока счастливый, улыбающийся авиатор взлетал над головами восторженных почитателей. Повторилось то, что было в Канне.

Когда его ноги вновь коснулись земли, один из членов жюри предложил:

– Николай Евграфович, а не согласились бы вы пройти перед самыми трибунами, как надлежит триумфатору? Публика так жаждет увидеть вблизи своего, российского летуна. А?

– Да что вы! – испуганно замахал руками Попов. – Ни в коем случае.

– Ну, Николай Евграфович, голубчик, ведь это было бы так здорово! Поглядите и послушайте, что делается на трибунах. Вы же первый россиянин, понимаете – первый, которого мы увидели в петербургском небе. Пусть люди посмотрят на своего героя.

Упоминание о героизме, по-видимому, окончательно вывело Попова из равновесия, и он резко, сердито отрубил:

– Нет, нет и еще раз нет! Мы не артисты. Я могу показать желающим свой аэроплан, но чтобы самому идти – ни за что! Мы тут с вами находимся не на представлении, а на соревновании. И кому суждено стать героем, еще неизвестно. Всё впереди.

Уговорить Попова совершить почетный круг не удалось.

На мачте взвился белый флаг – первый день Международной авиационной недели завершился.

Завершился большим и несомненным успехом русского авиатора.

Эдмонду полеты этого дня жюри не засчитало, так как он нарушил правила состязаний. Кроме того, решено было еще и оштрафовать его на сто франков. Моран, несмотря на блестящие полеты, также не получил зачетов, поскольку не огибал назначенных вех – установленных по бокам песчаной дорожки пилонов. Ни Винцирс, ни де Ларош подняться в воздух так и не сумели.

Общий тон петербургских газет, вышедших на следующий день, был оптимистичным. Одна из них в своем утреннем выпуске поместила интервью с Поповым, в котором Николай Евграфович, в частности, сказал:

«Я очень польщен теплым приемом, который был мне оказан вчера петербуржцами. Но, право, устроенные мне овации направлены не по адресу: их заслужил не столько я, сколько инженер-конструктор Ваниман, выручивший меня в последнюю минуту. Вчера я мог бы летать значительно дольше, но не хотелось слишком изнашивать двигатель, который мне еще так нужен будет в ближайшие дни».

«С неподдельной скромностью, – отметил корреспондент, бравший интервью, – говорит г. Попов о своих делах:

– Я только ученик. И в Россию я приехал с целью продолжать учиться. Биплан Райта – труднейший, и теперь еще мне приходится во время полета усваивать некоторые приемы управления».