Колумб
Шрифт:
Колумб стоял на носу «Санта-Мари», неподвижным, почти невидящим взглядом смотрел всё вперёд, вперёд на запад. Он озяб даже в своей подбитой мехом одежде. Когда он повернулся,, берега уже не было видно. Он спустился в свою каюту. Слуга подал ему мягкие туфли из красной кордовской кожи. Колумб сказал:
— Иди отдохни.
Потом он достал из стола большую тетрадь чистой бумаги, взял перо и задумался. У него было чувство, будто всё ужасное, всё тяжёлое осталось позади. Борьба за западный путь была окончена, и он вышел из неё победителем. А теперь его качало море, корабли сами бежали, впереди была сияющая Индия. Не пугали бури, бездны, водовороты, не было ни страха, ни сомнения.
Он открыл тетрадь и приготовился писать. Но так как он мог погибнуть во время плаванья, а этой тетради, быть может, суждено пережить его и, возможно, многие будут её читать, то он начал свой дневник с обращения к богу и королям, а затем уже написал:
«Я решил записывать во всё продолжение путешествия изо дня в день всё, что сделаю, увижу и узнаю. И независимо от описаний, которые я буду делать каждую ночь — о том, что случится днём, и каждый день — о том, что произойдёт во время ночного плаванья, я предполагаю составить карту, на которой буду обозначать воды и земли великого океана…»
Усталость овладевала им. Все ночи, которые он провёл без сна в эти шестнадцать лет ожидания, давили на его мозг и сердце. Он хотел спать, спать, спать под шопот воды, омывающей кузов корабля, под крики птиц, летящих над этой водой, под скрип снастей и дыхание солёного ветра.
Но, ещё раз преодолев себя и своё тело, требовавшее отдыха, и свой мозг, жаждавший отдыха, он написал:
«Но прежде всего надлежит мне забыть сон и устремить всё своё внимание на плаванье, чтоб исполнить это дело, требующее великих усилий…»
И последним усилием он поднялся, откинул зелёные штофные занавеси кровати, немеющими руками сбросил на пол одежду и упал на постель. Он ещё успел подумать: «Если я сейчас не отдохну, я не выдержу. Я должен быть бодрым, бодрее всех. Может быть, я последний раз могу лечь в постель» — и заснул, прижавшись к подушке и по-детски приоткрыв рот.
ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ
Глава первая
О том, как на них посыпались напасти
На заре третьего дня плаванья рулевой на «Пинте» почувствовал, что гребной штурвал легко вертится в его руке, не испытывая сопротивления воды. В испуге он закричал. Вахтенный матрос бросился будить Пинсона. Мартин-Алонсо выбежал из своей каюты взъерошенный, но совершенно бодрый. Он подскочил к штурвалу, подёргал его. Руль был сломан.
Матросы окружили Пинсона тесной толпой. Пинсон всё ещё возился со штурвалом, рассматривал место излома. Дерево было крепкое, было непонятно, как могло случиться несчастье.
— Это предзнаменование, дурной знак, — сказал красавчик Раскон и поцеловал свой большой палец, чтобы предохранить себя от беды.
Пинсон в ярости повернулся к нему. Раскон отступил и скрылся за матросскими спинами. Пинсон приказал принести верёвки и закрепил ими руль.
Но днём верёвки ослабли, руль снова раскачало, а к вечеру «Пинта» дала течь. Пинсон сам облазил всю каравеллу. В трюме, за ящиками и бочками с провизией, он нашёл дыру в обшивке. У дыры были ровные края, дерево было крепкое — очевидно, его пропилили ручной пилкой. Пинсон позвал корабельного плотника, сам стоял над ним и смотрел, как он заделывает дыру..
Матросы, уже не стесняясь Пинсона, говорили о том, что сама судьба против плаванья, что это снова предзнаменование и что лучше было бы повернуть, пока не поздно. Раскон кричал:
— Не увидеть нам ни Индии, ни Палоса! Зря поплыли. Не доплывём.
— Мы-то доплывём, — грозно сказал Пинсон. — Мы доплывём, но боюсь, что ты этого уже не увидишь.
— Кому суждено утонуть, того не повесят, — нагло ответил красавчик.
— Нет, бывает. Бывает, что сперва повесят на мачте, а затем бросят труп в море.
Тогда Раскон побледнел и сказал:
— Я тут при чём? — и поскорее ушёл.
Полуразрушенная «Пинта» едва двигалась. Пинсон переправился на «Санта-Мари» и доложил Колумбу о своих подозрениях и опасениях.
— Мы высадим всех бездельников на Канарских островах, — обещал Колумб, — и постараемся заменить «Пинту» другим кораблём. До Канарских островов доберётесь?
— Если ничего нового не произойдет, доберусь, — хмуро ответил Пинсон.
Колумб пошёл проводить гостя. На пороге Пинсон споткнулся; Колумб поддержал его за локоть и внимательно посмотрел на него.
Пинсон изменился за эти недолгие дни. Уверенный в себе, жизнерадостный и крепкий толстяк, он как-то обрюзг, нижняя губа опустилась и тяжёлые брови неподвижно лежали над переносицей. А Колумб ходил радостный и помолодевший, тщательно одевался, и морщины у рта и на лбу разгладились.
— Вы верите в предзнаменования? — спросил Пинсон, уже собираясь сесть в свою шлюпку.
— Верю, — сказал Колумб и засмеялся. — Я верю, что настойчивость и отвага — предзнаменование успеха.
— Да, если так, — задумчиво сказал Пинсон. — Хорошо вам на «Санта-Мари» с такими людьми, как капитан К'oса!
— На Канарских островах мы переменим вам и корабль и людей, — снова обещал Колумб. — Держитесь, Мартин-Алонсо!
Еле-еле ползли корабли, и всё же они двигались вперёд. Через три недели на горизонте показались желанные Канарские острова. 24 августа проходили мимо Тенерифа.
Побережье Тенерифа было уныло и дико. Чёрные и серые потоки застывшей лавы громоздились складками. Зелень была сожжена солнцем и вулканами. Знаменитый и грозный Тенерифский пик вздымался над островом, уходя снежной вершиной в облака.
Ночью вдруг ветры стихли и беспомощно опали паруса. Море забурлило. Корабли повернулись вокруг своей оси. Люди проснулись, задыхаясь от недостатка воздуха. Они в ужасе увидели, что пик стоит в огне и небо пылает. Внезапно вихрь устремился с вершины горы, подхватил корабли и погнал их в открытое море. Над вершиной поднялся огненный столб. Мгновенье он был неподвижен, потом расширился и разлился потоками пламени. Пошёл каменный дождь. Раскалённые камни, шипя, падали в море. Всю ночь люди молились, плакали и кричали о смерти и гибели. Таким страшным казалось им это извержение, как будто никто из них, плавая в Средиземном море, не видал извержений вулканов.