Чтение онлайн

ЖАНРЫ

Колымские тетради

Шаламов Варлам Тихонович

Шрифт:

Стланик [48]

Л. Пинскому

Ведь снег-то не выпал. И, странно Волнуя людские умы, К земле пригибается стланик, Почувствовав запах зимы. Он в землю вцепился руками. Он ищет хоть каплю тепла. И тычется в стынущий камень Почти неживая игла. Поникли зеленые крылья, И корень в земле — на вершок! И с неба серебряной пылью Посыпался первый снежок. В пугливом своем напряженье Под снегом он будет лежать. Он — камень. Он — жизнь без движенья, Он даже не будет дрожать. Но если костер ты разложишь, На миг ты отгонишь мороз, — Обманутый огненной ложью, Во весь распрямляется рост. Он плачет, узнав об обмане, Над гаснущим нашим костром, Светящимся в белом тумане, В морозном тумане лесном. И, капли стряхнув, точно слезы, В бескрайность земной белизны, Он, снова сраженный морозом, Под снег заползет — до весны. Земля еще в замети снежной, Сияет и лоснится лед, А стланик зеленый и свежий Уже из-под снега встает. И черные, грязные руки Он к небу протянет — туда, Где не было горя и муки, Мертвящего грозного льда. Шуршит изумрудной одеждой Над белой пустыней земной. И крепнут людские надежды На скорую встречу с весной.

48

Стихотворение написано в 1949 году на ключе Дусканья на Колыме, на лесной командировке, где я был фельдшером и получил возможность записывать в рецептурные книги не только йод и физиологический раствор, но и стихи. У меня есть подлинные колымские тетради с записью этого стихотворения, где остался след работы над текстом. Как все мои стихи, «Стланик» имеет сто вариантов. В 1956 году отправлен в журнальное плавание последний вариант, последний текст. В это время московские журналы принимают у меня очень много стихов — более сотни должно было быть опубликовано. Но к концу 1956 года я стал получать отказы, задержки. Кончилась эта история тем, что только в одном журнале «Знамя», по консультации Л. Скорино, В. Инбер, Б. Сучкова и Е. Суркова, напечатали не двенадцать, как обещали и принимали, — а всего лишь шесть. Эти шесть стихотворений под названием «Стихи о Севере» и были напечатаны в «Знамени» в 1957 году.

Цикл открывается стихотворением «Стланик». Это значило, что «Стланик» — мое первое напечатанное стихотворение. Дело в том, что я пишу с детства. Печатаются с 1932 года, но только рассказы и очерки. Стихов я не печатал раньше. И первое стихотворение напечатали, когда мне было ровно пятьдесят лет. Это стихотворение и есть «Стланик».

Текст в «Знамени» меньше на одну строфу, чем надо. Это строфа — «И черные, грязные руки!». В «Огниве» же, вышедшем в 1961 году, текст еще короче, чем в «Знамени» 1957 года. Я дорожу этим стихотворением. Полный текст его опубликован в сборнике «Дорога и судьба».

«Стланик» — одно из главных моих стихотворений, как по «техническим достоинствам», так и удаче в новизне темы, в находке, а также сущности моего понимания взаимоотношений человека, природы и искусства. У меня есть и рассказ с этим названием, напечатанный в журнале «Сельская молодежь», в № 3 1965 года.

Кому я письма посылаю

Кому я письма посылаю, Кто скажет: другу иль врагу? Я этот адрес слишком знаю, И не писать я не могу. Что ругань? Что благоговенье? И сколько связано узлов Из не имеющих хожденья, Из перетертых старых слов? Ведь брань подчас тесней молитвы Нас вяжет накрепко к тому, Что нам понадобилось в битве, — Воображенью своему. Тогда любой годится повод И форма речи не важна, Лишь бы строка была как провод И страсть была бы в ней слышна.

А тополь так высок

А тополь так высок, Что на сухой песок Не упадет ни тени. Иссохшая трава К корням его прижалась. Она едва жива И вызывает жалость.

Осторожно и негромко [49]

Осторожно и негромко Говорит со мной поземка, В ноги тычется снежок, Чтобы я не верил тучам, Чтобы в путь по горным кручам Я отправиться не мог. Позабывшая окошко, Ближе к печке жмется кошка — Предсказатель холодов. Угадать, узнать погоду Помогает лишь природа Нам на множество ладов. Глухари и куропатки Разгадали все загадки, Что подстроила зима. Я ж искал свои решенья В человечьем ощущенье Кожи, нервов и ума. Я считал себя надменно Инструментом совершенным Опознанья бытия. И в скитаньях по распадкам Доверял своим догадкам, А зверью не верил я. А теперь — на всякий случай Натащу побольше сучьев И лучины наколю, Потому что жаркой печи Неразборчивые речи Слушать вечером люблю. Верю лишь лесному бреду: Никуда я не поеду, Никуда я не пойду. Пусть укажут мне синицы Верный путь за синей птицей По торосистому льду.

49

Написано в 1956 году в Калининской области. Входит в «Колымские тетради».

Я нищий — может быть, и так

Я нищий — может быть, и так. Стихает птичий гам, И кто-то солнце, как пятак, Швырнул к моим ногам. Шагну и солнце подниму, Но только эту медь В мою дорожную суму Мне спрятать не суметь… Светит солнце еле-еле, Зацепилось за забор, В перламутровой метели Пробиваясь из-за гор. И метель не может блеска Золотого погасить, И не может ветер резкий Разорвать метели нить. Но не то метель ночная: Черный лес и черный снег. В ней судьба твоя иная, Безрассудный человек. В двух шагах умрешь от дома, Опрокинутый в сугроб, В мире, вовсе незнакомом, Без дорожек и без троп.

Не в картах правда, а в стихах

Не в картах правда, а в стихах Про старое и новое. Гадаю с рифмами в руках На короля трефового, Но не забуду я о том, Что дальними дорогами Ходил и я в казенный дом За горными отрогами. Слова ложатся на столе В магической случайности, И все, что вижу я во мгле, Полно необычайности.

ВЫСОКИЕ ШИРОТЫ

О песне [50]

1
Пусть по-топорному неровна И не застругана строка, Пусть неотесанные бревна Лежат обвязкою стиха, — Тепла изба моих зимовок — Одноэтажный небоскреб, Сундук неношеных обновок, Глубоко спрятанный в сугроб, Где не чужим заемным светом, А жарким углем рдеет печь, Где не сдержать ничьим запретам Разгорячившуюся речь.

50

Написано в 1956 году в Калининской области, незадолго до возвращения в Москву. Писалось очень легко — каждый день по стихотворению этого цикла. Поправки, исправления вносились тоже очень легко. Главным стихотворением этого цикла, этого собрания стихов было второе — «Пусть не душой в заветной лире, а телом тленья убегу». При окончательной подготовке именно это стихотворение было снято. «Цикл» не очень удачное слово для собрания стихотворений подобного рода, но в русском языке, как ни хвалил его Тургенев, подходящего слова нет.

Цикл «О песне» написан весной 1956 года, летом читан у Пастернака в Переделкине. Это — мой поэтический дневник того времени. Впервые напечатан в «Литературной газете» в подборке «Северные стихи».

2
И я, и ты, и встречный каждый На сердце песню бережет. А жизнь с такою жадной жаждой Освобожденья песни ждет. Та песня петь не перестала, Не потонула в вое вьюг, И струнный звон сквозь звон металла Такой же чистый сеет звук. На чьем пиру ее похмелье? Каким вином она пьяна? На новоселье в подземелье Она тайком приведена. А может быть, всего уместней Во избежание стыда И не расспрашивать о песне, И не искать ее следа.
3
Я много лет дробил каменья Не гневным ямбом, а кайлом. Я жил позором преступленья И вечной правды торжеством. Пусть не душой в заветной лире — Я телом тленья убегу В моей нетопленой квартире, На обжигающем снегу. Где над моим бессмертным телом, Что на руках несла зима, Металась вьюга в платье белом, Уже сошедшая с ума, Как деревенская кликуша, Которой вовсе невдомек, Что здесь хоронят раньше душу, Сажая тело под замок. Моя давнишняя подруга Меня не чтит за мертвеца. Она поет и пляшет — вьюга, Поет и пляшет без конца.
4
Не для анютиных ли глазок, Не для лобастых ли камней Я сочинил немало сказок По образцу Четьи-Миней? Но все, что я шептал сердечно Деревьям, скалам и реке, Все, что звучало безупречно На этом горном языке, — Псалмы, элегии и оды, Что я для них слагать привык, Не поддаются переводу На человеческий язык. Так в чем решенье той задачи, Оно совсем не в пустяках. В том, чтоб тетрадь тряслась от плача В любых натруженных руках. И чтоб любитель просвещенья, Знаток глазастого стиха, Ценил узорное тисненье Зеленой кожи лопуха. И чтоб лицо бросала в краску От возмущенья и стыда Земная горечь русской сказки Среди беспамятного льда.
5
Весною все кричало, пело, Река гремела возле скал, И торопливо, неумело В подлеске ландыш зацветал. Но день за днем одно ненастье, И редкий, жгучий солнца луч Как ослепительное счастье Порой выглядывал из туч. За эти солнечные нити Цветок цеплялся как слепой И лез туда в поток событий, Готовый жертвовать собой. И кое-как листы расправя, И солнцу выйдя на поклон, О славе думать был не вправе, О слове вольном думал он.
6
Так где же песня в самом деле? Немало стоило труда, Чтоб разметать слова в метели, Их завалить кусками льда. Но песня петь не перестала Про чью-то боль, про чью-то честь. У ней и мужества достало Мученья славе предпочесть. Она звучит в едином хоре Зверей, растений, облаков. Ей вторит Берингово море — Стихия вовсе не стихов. И на ветру скрипят ворота Раскрепощенных городов, И песня выйдет из болота И доберется до садов. Пусть сапоги в грязи и глине, Она уверенно идет. И рот ее в лесной малине, Сведенный судорогой рот. Она оранжевою пылью Покрыта с ног до головы, Она стоит таежной былью Перед заставами Москвы. Она свои расскажет сказки, Она такое пропоет, Что без профессорской указки Едва ли школьник разберет. И ей не нужно хрестоматий — Ей нужны уши и сердца И тот, дрожащий над кроватью, Огонь лучинного светца, Чтоб в рукописной смутной строчке Открыть укрывшуюся суть И не искать ближайшей точки, А — до рассвета не уснуть.
Поделиться с друзьями: