Комедия книги
Шрифт:
Готье, очевидно, слыхал о читательской технике Мальябекки, потому что в предисловии к своей книге «Jeune France» [34] эпатирует публику тем, что во всякой книге, кроме предисловия и оглавления, он ничего не читает. Предисловие — это посеянное зерно, а указатель, оглавление — урожай, плод. То, что посередине, никому не нужно, кроме самого сочинителя. Предисловие, подобно постскриптуму или последним строкам женского письма, содержит самое важное. Книга похожа на женщину и в остальном. С некоторыми ради обладания говорить приходится очень много, с другими — меньше, а с третьими достаточно жеста. И предисловие по мере надобности может быть длинным, или коротким, или вовсе отсутствовать. Самое длинное в мире предисловие написано к антилютеранскому трактату И. Н. Вайзлингера «Упрямые факты». [35] Книга содержит 618 страниц. Из этого солидного объема предисловие с беспощадным эгоизмом вырвало для себя 470 страниц! Кратки, но выразительны предисловия рукописных кодексов. Тогда еще не было авторского права, и автору грозила опасность, что книгу его присвоят, а то и подделают. Необходимо было протестовать уже заранее. И так как протест сам по себе особенных результатов не обещал, то автор, по доброму средневековому обычаю, проклинал самозванцев и фальсификаторов. В смягченной форме встречаются и проклятия, предпосылаемые печатным книгам. В 1703 году знаменитый немецкий юрист Христиан Вайдлинг заполонил книжный рынок объемистым сочинением под названием «Oratorische Schatzkam-mer». [36] Стремясь защитить свое авторское право, он написал предисловие-двустишие:
34
Молодая Франция
35
«Frifi Vogel oder stirb!» Strafiburg, 1726
36
Сокровищница красноречия
Wer wohl und ehrlich lebt, verdienet Schild und Helm,
Wer dieses Buch nachdruckt, den nenn' ich einen Schelm. [37]
Стишок слабенький и действия никакого не возымел. Злые люди перепечатывали книгу без всякого на то права и с непостижимым бесстыдством воспроизводили в своих пиратских изданиях даже сам стишочек.
Забавный образчик авторского очищения имеется и на одной партитуре, изданной итальянским композитором Карезана в 1693 году в Неаполе:
37
«Благосклонный читатель! В этой книге найдешь ты легкомысленность, отвечающую духу нынешних времен и нравов: танцы, песни, тарантеллы и т. п. Все это, к сожалению, призвано угождать испорченным вкусам нашего века. И я публикую их лишь в назидание. Боже упаси перо мое от заблуждений. Ведь ты, читатель, тоже считаешь, что такие подбитые ветром легкомысленности, которыми в наши дни пестрят нотные листы, заслуживают скорее презрения и насмешек, чем приветствий и аплодисментов».
Тщательные очищения следовало производить и драматургам во времена разгула австрийской цензуры, ханжество которой не ведало границ. Авторы были в совершенной растерянности, не зная уже, что дозволено и что нет. В результате сложился особый жанр извинительного авторского предисловия — protesta, который был в ходу еще в середине XIX века.
«Protesta. Автор публично заявляет, что такие слова, как Рок, Божество, Идол, Моление и тому подобные, используются лишь как поэтические выражения в устах язычников и иноверцев. Автор сознает, что эти понятия достойны всеобщего осуждения, и сам первым к нему присоединяется».
Еще один пример:
«Protesta al lettore». [38] В этой драме ты встретишься с Идолами, Судьбой, Роком, Астрологией, Заклинаниями и тому подобными словами. В нашу драму они введены для того, чтобы выразить презрение к еретикам и осуждение последних, так же, как и отдельные мысли, противоречащие христианской и естественной нравственности, направлены на то, чтобы заклеймить погрязших в слепом идолопоклонстве. Заклейми и ты и отринь эти слова как обозначения лжи и заблуждения.
38
Заверение читателя (итал.)
Случалось и такое, что автор, выразив себя в книге, будто хотел полюбоваться на себя в зеркале и избирал этим зеркалом предисловие, в котором и изливал высшую степень удовлетворенности самим собой и своим удавшимся детищем. Среди юристов Франции XVI века выделялся незаурядностью Шарль Дюмулен. И он хорошо знал себе цену. Всем своим книгам предпосылал он стандартное введение:
«Ego, qui nemini cedo et qui a nemine docere possum» [39]
39
Я, кто никому ни в чем не уступает и кому не у кого и нечему учиться (лат.)
Но куда сильнее пьянила слава Иовиана Понтана — поэта, историка, политического деятеля и солдата в одном лице. Находясь в рядах армии неаполитанского короля, во время одного из сражений Понтан попал в плен, но был без выкупа освобожден, как только стало известно, что своим пленением удостоил противника крупный гуманист XV века. Именитый ученый муж отметил это событие такой саморекламой:
Sum etenim Jovianus Pontanus,Quern amaverunt bonae Musae,Suspexerunt Viri Probi,Honestaverunt Reges Domini. [40]40
В конце прошлого века некий Эберхорст занялся исследованием природы комического и в 1896–1899 годах выпустил книгу, которая так и называлась — «Das Komische». [41] В предисловии автор продемонстрировал удивительно тонкое понимание значимости своей работы:
«Мой труд, во-первых, послужит вкладом в победу нового мировоззрения; во-вторых, понятие „нового идеального человека“, созданное мною, станет девизом университетов и знаменем человечества в его дальнейшем развитии; и в-третьих, моя теория окончательно разрешит проблему комического. В последующие времена мой труд встанет в один ряд с трудами таких пионеров науки, как Галилей, Коперник, Декарт, Гарвей, Линней и Лавуазье».
41
Комическое
Раз уж мы заговорили об авторской скромности и природе комического, я процитирую французского писателя, который тоже стремился внедрить элементы комического в замкнутые области всевозможных скучных теорий. Книга называлась «Le monde du comique et du rire par Alfred Michiels», [42] Paris, 1887. В послесловии автор представлен неким всеведущим царем всех наук:
«Я убежден, что проблема решена мною окончательно, и это поймет всякий внимательный читатель. А коль скоро это так, мое произведение является научным завоеванием человечества и служит неиссякаемым источником пользы, пока существует на свете смех. Кто чувствует на себе благое действие смеха, должен быть благодарен именно мне. Что же касается цитируемой литературы, за исключением Аристотеля, я не нашел в ней ничего полезного».
42
Комическое и мир смеха. Альфред Мишель
Я не буду касаться искусства книжного иллюстрирования. Материал этой области оформления книги поистине бесконечен.
Откроем книгу лишь на фронтисписе. Мода барокко требовала, чтобы на фронтисписе был изображен либо сам автор, либо именитая особа, названная в посвящении. Ни в том, ни в другом случае автор не скупился на восхваляющие эмблемы, хвалебные надписи, фигуры гениев, возлагающих лавровые венки, и прочие мифологические символы поклонения.
Французский дворянин Каппель Анж издал в 1604 году книгу, на фронтисписе которой, обыгрывая свое имя, он представился изумленной публике как ангел.
Премонваль заказал для фронтисписа своей книги, вышедшей в 1755 году, изображение поля, горы и долины, что воплощало значение составных частей его фамилии: Pre-mont-val. [43] Все бы не беда, но среди облаков над горою сверкало солнце с надписью: «Освещает и оплодотворяет».
Всех перещеголял виттенбергский профессор Ханс Зегер, который в 1582 году за изящное версификаторство был удостоен императорского лаврового венка. Но простым лавровым венком он не удовлетворился, а заказал гравюру, на которой был изображен младенец Христос в колыбели, а внизу сам господин профессор. Из уст коленопреклоненного ученого змеилась ленточка с надписью:
43
фр. — предгорная долина
«Domine Jesu, amas me?» [44]
А предвечный отвечал ему уже по-немецки:
«О да, Зегер, знаменитейший из знаменитейших ученых, увенчанный лаврами кайзерский поэт, наидостойнейший из всех ректоров виттенбергского университета, я люблю тебя».
Случай вполне обычный. Звание poeta laureatus [45] сводило этих людей с ума. Другая карликовая величина, Г. Лорис Глареан, тоже получил лавровый венок от императора Максимилиана I, что дало ему повод встречать своих гостей так, как приличествует королю поэтов: на голове у него был венок, на шее золотая цепь, в украшенном цветами зале он восседал на резном троне, не произнося ни единого слова, — пусть любуются и восхищаются. Фронтиспис иногда объясняет то, что не всегда понятно из заглавия. Так, например, название уже упомянутой книги Вайзлингера «Frib Vogel oder stirb» представляет собою фразеологическое выражение, приблизительный смысл которого: хочешь не хочешь, а соглашайся; умри, но сделай; расшибись в лепешку, но исполни, — и которое по содержанию книги мы перевели как «Упрямые факты». Дословно же оно значит: «Жри, птичка, или умри!» Это значение фронтиспис и иллюстрирует: за столом сидят Лютер, Кальвин и еще шесть теологов, все еретики, по убеждению автора; на столе рассыпаны зерна, которые склевывает черная птица инаковерия. Смысл этой неуклюжей аллегории: питайся зернами истины или смерть тебе. На фронтисписе латино-венгерского словаря Ференца Париза-Папаи изображена очаровательная женщина с лавровым венком на голове. Она сидит за столом, в правой руке у нее гусиное перо, которым она что-то пишет в раскрытой книге, а в высоко поднятой левой руке держит огромную шпору. Достоверно объяснить, что значит эта картинка, мы затрудняемся. Однако известен анекдот, согласно которому Париз Папай к старости ослеп, сам писать не мог и материал словаря диктовал своей жене; когда она заканчивала продиктованный кусок, звоном шпоры извещала мужа, что можно продолжать. Такое толкование нельзя исключить.
44
Господи Иисусе, ты любишь меня? (лат.)
45
Увенчанный лаврами поэт (лат.)